В чем же заключается перемена нашего движения? Прежде всего она состояла в том, что перенесен был фактически (т. е. делами, а не программами) центр тяжести из деревни в город. Деревенская революция, т. е. крестьянская, о которой мы все так страстно мечтали и в которую так глубоко верили в начале семидесятых годов, к концу десятилетия была оставлена, и силы были направлены в города, где имелось несравненно больше благоприятных условий для революционной деятельности и где от этой деятельности предвиделись скорейшие результаты. Но одним перенесением деятельности в города вопрос далеко не исчерпывался, и если бы революционные силы направлены были не на террор, то наше движение едва ли претерпело бы существенную перемену.
В самом деле, что произошло бы, если бы революционеры, воротившись из деревень в города, устремили свои силы, скажем, хоть на деятельность среди городских рабочих? Вышло бы, как я полагаю, повторение того же народничества и, само собой разумеется, с аналогичными результатами; у нас вопрос был вовсе не в том, представляла ли крестьянская масса удобную почву для пропаганды социалистических идей или нет, как это полагают некоторые, а в том, что правительство наше не дозволяло совсем никакой работы ни в деревнях, ни в городах и своими преследованиями вынудило более энергичных и страстных направить свои силы на прямую борьбу с ним. Среди нашего крестьянства, обезземеленного и голодного, не менее удобно было заниматься пропагандою, как и среди городских рабочих, и переходить из деревень в города ради этого совсем не стоило. Более того: перемена эта была бы даже к худшему настолько, насколько пришлось бы переходить от более широкого к менее широкому полю деятельности. Да наконец я должен припомнить, что наше движение, поднявшееся в городах (среди университетской молодежи), началось именно с пропаганды среди рабочих. Но эта деятельность, равно как и деятельность среди крестьянства, не дала прямых революционных результатов. Конечно, если бы удовлетворяться теми небольшими результатами и пользою, которую все-таки могла принести -- да и приносила на самом деле -- эта работа, тогда другое дело. Но работа эта, кропотливая и медленная, носила бы характер скорей простой культурной деятельности, чем революционной. Между тем люди того поколения, террористы, обладали несравненно более широкими требованиями, и самое главное -- они были революционеры. Рассказывая о наших попытках создать бунт в крестьянстве, я указывал на те неразрешимые задачи, которые выдвигала перед нами жизнь. Те же задачи стояли бы перед всяким деятелем, задумавшим организовать подобную же попытку и в городе. Сила правительственных организаций в современных государствах настолько велика, что путь восстаний, как деревенских, так равно и городских, заранее обречен на неуспех, и баррикады являются теперь таким же анахронизмом, как и вооруженные отряды крестьян. Особенно это справедливо для новых городов, подобных Петербургу, где прямые и широкие улицы, расходящиеся радиусами (Невский, Вознесенский и Гороховая улица), делают совершенно немыслимым никакое уличное восстание. Но при современных армиях даже и в таких городах, как Париж, с кривыми тесными улицами, восстание едва ли может привести к успеху, а потому и здесь в последние годы социалистическое движение стало принимать характер легальной борьбы (манифестации, митинги, выборы в парламент и проч.); попытки же революционного характера фатальным образом сводились все к террору, т. е. отдельным убийствам.
Но здесь я должен сделать оговорку. Сравнивая между собою террористические акты, мы должны будем их разделить на две категории, строго отличающиеся одна от другой: на убийства, совершаемые ради протеста против общих социальных условий, и убийства политического характера. Само собой разумеется, что только последние могут иметь свое оправдание, так как если с устранением той или другой личности еще можно надеяться на известные перемены в политике, то уж, конечно, нельзя ожидать таковых в социальном строе.
Русский террор носил исключительно политический характер и ни разу не изменил этому направлению. Правда, у нас поднимались разговоры об "аграрном" и "фабричном" терроре, но, по счастью, дело ограничилось одними разговорами. Этот исключительно политический характер нашего террора или, другими словами, террористическая борьба за политическую свободу, к сожалению, не была понята всеми. Сами революционеры на первых порах не сознавали этого ясно, а эго отсутствие ясного понимания отразилось вредно на дальнейшем ходе событий.
Южные террористы -- Осинский, Попко и другие -- уже признавали необходимость и полезность конституционного режима, и "а юге одно время были все шансы выработаться правильной программе. Но эта группа лиц, слабо организованная, было скоро целиком выхвачена жандармами; а "Земля и Воля", организовавшаяся около этого же времени в Петербурге, оказалась в этом отношении несравненно менее зрелою.
Свободное копирование
