Само собой разумеется, что после этого киевская полиция и жандармы, как говорится, встали на дыбы. Таких два крупных события -- убийство и побег -- совершились почти одновременно; это было уже чересчур. Поднялись страшные поиски по городу. Движение полиции мы сразу заметили. На втором этаже, как-раз над квартирой, занимаемой нами, жили какие-то две девушки, кажется, курсистки, а во флигеле -- в нашем же дворе -- помещался студент. И вот я видел через окно, как в наш двор направился квартальный, а вслед за тем у нас над головами послышались тяжелые, не женские шаги Полиция производила осмотр неблагонадежных квартир. Но почему мои соседки оказались неблагонадежными, этот вопрос могла разрешить разве одна киевская полиция. Квартальный заглянул, конечно, и во флигель к студенту, но и там не нашлось ни убийцы Гейкинга, ни Стефановича с Дейчем и Бохановским, ни знаменитого ключника. Стефанович со своими товарищами плыли в это время по Днепру в лодке, уже далеко от Киева, а ключник вместе с Попко спокойно сидели у нас на квартире.
Наша квартира в Афанасьевском яру, где сохранялась также и небольшая наборная (шрифты и другие типографские принадлежности), которую мы успели завести, оказывалась таким образом настоящим революционным притоном. Нанимал я ее по подложному документу, составленному на вымышленное имя якобы отставного канцелярского служителя из летичевского (уездный город Подольской губернии) полицейского управления. Документ этот был засвидетельствован в участке, и никому из властей и шпионов не закрадывалась даже мысль в голову, что за этим документом скрывался государственный преступник.
Спустя некоторое время была набрана коротенькая прокламация и оттиснута при помощи простои щетки (так как в нашем распоряжении не было станка). Прокламация, состоявшая всего из трех или четырех строк, гласила только, что как убийство Гейкинга, так и побег из киевской тюрьмы были организованы по распоряжению "Исполнительного Комитета"; внизу под этими строками приложена была печать, и в таком виде прокламация была расклеена в нескольких южных городах.
Еще несколько дней после того переслана была из другого города солдатская отставка бедному Понохмаренко с письмом, где его уведомляли, что больше не нуждаются в нем, так как место приказчика при винокурне занял другой. Чтобы облегчить немного удар, при отставке приложено было еще пятнадцать рублей.
Так закончились предприятия "Исполнительного Комитета", имевшие непосредственную связь и вызванные чигиринскихм делом. Два правительственных лица, принимавших главное участие в арестах и следствии по этому делу, были наказаны революционерами; главные обвиняемые бежали из тюрьмы. Теперь властям ничего другого не оставалось, как направить свои обвинения против второстепенных лиц--крестьян, являвшихся в данном деле орудием в руках инициаторов.
К числу второстепенных обвиняемых по Чигиринскому делу принадлежал, между прочим, и Владимир Малавский, об аресте которого я упоминал в своем месте. Он сидел в одной камере с Бохановским, и, само собой разумеется, не представлялось особенной трудности бежать и ему вместе с другими. Но все товарищи и сам он были уверены, что его оправдают по Чигиринскому делу, а потому излишним казалось прибегать к такому крайнему средству, как побег из тюрьмы.
В самом деле, все преступление Малавского и все улики против него сводились лишь к тому, что он был арестован на той квартире, где Стефанович имел свидание с чигиринцами. Дальнейшие расследования показали, что он не принимал участия в этом деле, да и не мог принимать, так как не знал даже о существовании самого дела, с которым уже только в тюрьме познакомился.
Однако в 1879 году, когда правительством пущены были в ход все меры для подавления революционного движения. Малавский был приговорен киевской уголовной палатой к шести годам каторги. Но и этого оказалось мало: сенат кассировал решение палаты и присудил Малавского не более не менее, как к двадцати годам каторжных работ!!
Таким образом Малавский, ни в каких революционных делах не принимавший участия, будучи арестован на квартире своего товарища по гимназии, скрывавшегося от полиции (я воспитывался в одной гимназии с Малавским), только за это одно был приговорен к двадцати годам каторги. Само собой разумеется, что мириться с этим решением он не хотел и по пути следования в Сибирь, именно в Красноярске, сделал попытку к побегу, но, к несчастью, был пойман. Сибирские власти вскоре составили о нем понятие, как об опасном и неспокойном человеке, и после бунта в Каре в числе других главарей он был переслан из Сибири в Шлиссельбургскую крепость, где спустя некоторое время умер от чахотки.
Участь, постигшая Владимира Евгеньевича Малавского, заслуживает особого внимания; арестовали его по ошибке или по недоразумению и потом замучили до смерти единственно за то, что во время своего тюремного заключения, он, не считая себя ни в чем виноватым, держался резко с властями.
Свободное копирование
