На следующий день я пошел посмотреть место, где происходила вышеописанная сцена. Здесь, на Бульварной площади, почти против самой улички, куда побежал Попко (не помню теперь ее названия), я увидел полицейского, ходившего взад и вперед около небольшой кучки кирпичей, расставленных на земле, которыми огорожены были следы крови. Полицейский поставлен был стеречь эти следы крови.
В публике передавались разные слухи по поводу события и между прочим сообщались приметы преступника; рассказывали, будто он был высокого роста, сильно сложен и с большой бородой. Попко действительно был несколько выше среднего роста, но очень слабо сложен; что касается бороды, то у него ее почти совсем не было.
Остановившись в стороне возле тополей, росших по бульвару, я смотрел издали на эти кирпичи, огораживающие следы крови, и в моем воображении живо воскресали все подробности события, происходившего здесь ночью. И в этот раз, как после покушения на жизнь Котляревского, я опять ощутил тяжелое, давящее чувство; но в этот раз я уже совершенно ясно сознал для себя свою неспособность к террористическим делам и принялся анализировать свои чувства. Была ли это у меня простая боязнь крови? Странно: революции бескровной, конечно, я никогда не рисовал себе; напротив, по-моему, должны были пролиться реки крови. Но и целые реки крови, пролитой народным восстанием, не рисовались моему воображению такими ужасными, как представлялись мне теперь эти незначительные кровяные пятна, огороженные кирпичами и остерегаемые будочником. Или, может быть, мне так казалось только потому, что в действительности я не видел ни рек крови, ни самого восстания? Не знаю. Но повторяю, в эту минуту я чувствовал свою полную негодность к террору.
Два дня после убийства Гейкинга поздно ночью постучались с улицы в мое окно. Я отпер калитку; это был Фроленко.
-- Ну что? Как?-- засыпал я его вопросами.
-- Бежали,-- отвечал он, входя в комнату своей развалистой походкой.
-- Как?
-- Как предполагали, так и случилось. Подпоили надзирателей; они уснули. Я отпер камеры и вывел их. У тюремных ворот часовой окликнул. Я сказал, что смена, и он пропустил нас.
Я слушал Фроленко и почти не верил ему: так вышло все необыкновенно просто и удачно. Я следил за ним во время рассказа, но не подметил ни малейшего волнения в его лице, только глаза его горели. Мне хотелось задать ему бездну вопросов, но я не нашелся, с чего начать свои расспросы. Бее как-то спуталось в моей голове. Наконец я обратился к нему с вопросом, о котором меньше всего думал в ту минуту, а именно я его спросил, далеко ли он их проводил.
-- До Днепра. Ну, брат, и лошадь же ты купил!-- заметил он.-- Я всю дорогу колотил ее: не хотела бежать. До сих пор рука болит от битья... Однако дай ножницы: надо обстричь бороду, что ли.
И Михайло занялся переделкой своей физиономии.
Свободное копирование
