К вечеру следующего дня возвратился посланный нами паробок, и с ними пришли Кузьма и Корний (муж бабы, бывшей у нас ночью). Они не вошли в избу, так что я должен был выйти к ним в сени. Ни Кузьма, ни Корний не встали передо мною, как то сделал накануне паробок; оба сидя поздоровались со мною. На бледном, несколько истомленном лице Кузьмы ясно выражалось недоверие.
О Кузьме Прудком так много писали нам из тюрьмы, все отзывались о нем с такою похвалою, что теперь я невольно засмотрелся на него. Однако с внешней стороны он не представлял ничего особенного; это был худощавый, небольшого роста человек с светло-русыми волосами, с прямым носом. Из-под светлых бровей глядели небольшие голубовато-серые глаза. Ему было, казалось, не более тридцати пяти лет; ни одной резкой черты, которая бы бросалась в глаза наблюдателю.
-- О вас, Кузьма, писал мне Дмитрий Иванович (Стефанович) и наказывал помочь вам. Я для этого и посылал за вами паробка.
-- Не знаю....-- как-то неопределенно отозвался Кузьма, поглядывая на меня искоса и поправляя свой мешок на плечах, перевязанный двумя перекрещивающимися на груди веревками. Мешок, видимо, его беспокоил, но он не торопился его сбрасывать, хотя Корний давным-давно сделал это.
-- Вы не верите мне? Вы думаете, что я, может быть, враг вам?
-- Может, и так,-- заметил Кузьма.
-- Спросите у Сопрона: я ему привез "знак" от боровичанского старосты, который сидит теперь в Киеве в тюрьме. Или, может быть, вы и Сопрону не верите?
-- Если бы я не верил Сопрону, то совсем не пришел бы сюда. А вас я первый раз вижу.
Помолчав немного. Кузьма спросил:
-- Давно вы знаете Дмитрия Ивановича?
Только после ряда ответов с моей стороны недоверие Кузьмы поколебалось, и он стал откровеннее.
Положение этих двух старост (оба они были старостами в организации) было крайне печальное. Они должны были скрываться от полиции и от "актовиков", знавших их в лицо, конечно, а в то же самое время заботиться о пропитании. Я много видал нелегальных, (т. е. скрывающихся) среди революционеров, да и сам уже несколько лет (с осени 1873 года) находился в этом звании, но сравнивать свое положение с их решительно было невозможно. Без денег, без паспортов, окруженные изменниками-"актовиками", они, точно лесные звери, гонимые сворою гончих собак, убегали от преследований и, как лесные же звери, совершили роковые круги около места своей родины, не решаясь бежать дальше за неимением средств и каждую минуту рискуя попасть на ловца.
Я им сделал предложение бежать пока вместе с нами в Киев, и они согласились. Мы решили, не откладывая, на другой же день пуститься в путешествие.
Накануне oт'езда весь вечер мы провели в составлении списка семей, наиболее нуждавшихся в помощи и в распределении денег, имевшихся у нас для этой цели. Кузьма с Корнием, само собой разумеется, принимали в этом обсуждении самое живое участие.
Деньги оставлены были Сопрону для раздачи по принадлежности
Свободное копирование
