Между "дружинниками", т. е. членами организации, сразу пошел слух о нашем появлении. С наступлением вечера стали заходить то тот, то другой в хату Сопрона. Из бесед с ними я сделал заключение, что в организации их в последнее время развилась сильная деморализация; хотя нельзя было не признать того, что положение дел как нельзя более способствовало этому. "Дружинников" преследовала не только полиция (в лице медведовского станового пристава и др.), но и крестьяне, так называемые "актовики".
Ненависть последних к "душевикам" или, что было одно и то же, к "дружинникам", так как "Тайная Дружина" навербована была, само собою разумеется, из "душевиков", доходила до изумительных размеров. Время от времени "актовики" устраивали облавы и обыски по селу для задержания подозрительных и скрывающихся лиц и для отнятия преступных бумаг ("Грамоты", "Уставы" и пр.) и при этом тащили из изб "душевиков" все, что находили там сколько-нибудь ценного. Таким образом полотна, сало и т. п. движимая собственность вскоре перешла из комор "бунтовщиков" в коморы "актовиков". Ни один "душевик" не избег этой участи, и всякий более или менее подвергся этому дикому грабежу. Полиция же только потворствовала подобным безобразиям. Скоро более умные и энергичные из "душевиков" были переарестованы и разосланы по тюрьмам, так что уцелели и остались на месте лишь более слабые из них; поэтому стал замечаться большой упадок духа. Явилось перебежничество: сегодня записывались в "Тайную Дружину", присягали,-- завтра отказывались, перебегали в лагерь своих врагов ("актовиков"). Видны были все признаки разложения организации.
После ужина хозяин разостлал на полу охапку соломы, прикрыл ее рядном, и мы улеглись спагь. Но едва был затушен огонь в избе, как послышались чьи-то торопливые шаги и раздался осторожный стук в оконце.
-- Кто там?-- окликнул Сопрон.
-- Это я,-- ответил женский голос.
-- Корнииха пришла,-- заявил хозяин, узнавший пришедшую по голосу.
-- Кто она?-- спросил я.
-- Чоловика {Т. е. мужа.} ее ищут; он убежал с Кузьмою. А она -- баба хорошая,-- проговорил Сопрон, поднимаясь с лежанки и направляясь к дверям, чтобы впустить гостью.
Корнииха вошла в избу и остановилась у порога возле печки; Сопрон улегся на свое место.
-- Ой, дайте же мне хоть поглядеть на наших заступныкив,-- заговорила пришедшая жалобным голосом.
-- Поздно уже, Корнииха; нельзя, чтобы светилось в хате: заподозрят, что тут делается что-то, и придут,-- возразил хозяин.
-- Ох, горе, горе, Сопрон,-- заговорила баба.-- Если бы вы знали, что они мне вчера сделали?! Зашли, чуете, ко мне в хату и стали искать бумаг... Какие же у меня бумаги, сами знаете? Шарили, шарили, по всем куткам, и в хате, и в коморе -- нет бумаг. Повытрушивали все: где была куколка доброго прядива -- взяли... Ну, да это уж бог с ними!.. А дальше и спрашивает меня голова: "Где твой чоловик? Ты, сука, его скрываешь! Вот подожди, придет сам становой -- он тебе задаст!" Забрали все и ушли. Только немного позже гляжу в оконце -- собака забрехала на дворе -- гляжу в оконце -- идет становой и с ним два десятских...
-- А становой здесь?..-- прервал я речь.
-- Здесь. Вчера при волости экзекуцию производил: кое-кого секли,-- пояснил мне Сопрон.
-- Вот уже входит становой в хату,-- продолжала Корнииха,-- десятские стали около двери, а он идет прямо ко мне. Вижу я, Сопроне, лицо у него такое сердитое!.. Вижу, беда!.. Да скоренько ухватила из люльки дытыну и прижала ее к груди. Как крикнет становой: "Где твой муж?" -- так я и задрожала всем телом. "Кто же его знает, ваше благородие, где он,-- говорю я.-- Мой чоловик никогда не говорит мне, куда идет"... "Врешь ты, стерво! Я тебя раздеру, как жабу..." "Ей-богу, не брешу!.." А он меня, Сопроне, бух в морду!.. Я упала. Упала, и дытына со мною вместе...-- Голос рассказчицы задрожал, послышалось сдержанное рыдание.-- Дытына плачет, и я плачу с нею,-- продолжала Корнииха, высморкавшись и оправляясь.-- Ну, пускай бы уж меня одну! А то кому и чем провинилась мала дытына? Подумайте только, Сопроне?!
Но Сопрон молчал, и она рассказывала дальше
Я лежал и слушал. По рассказу, медведовское благородие оказывалось весьма "распорядительным администратором": каждую неделю оно являлось в волость и секло по нескольку десятков человек. Порядок этот становой завел после того, как открыт был Чигиринский заговор. Более влиятельных из крестьян и умных, а следовательно, и вредных, он арестовал и отправил в киевский тюремный замок, а с остальными распорядился чисто административным порядком, а именно: с одной стороны, позволял их грабить, с другой -- принялся сечь по очереди.
Корнииха стала подробно рассказывать об одном восьмидесятилетием старике из селения Боровица, которого тоже в числе других медведовский пристав приказал высечь. Рассказывала Корнииха, не делая перерывов, не останавливаясь; быстро и монотонно лились ее слова, точно она торопилась передать все, что знала. А я лежал и слушал, и невыносимо тяжело становилось у меня на душе. Картины, одна другой безотраднее, живо восставали перед моими глазами.
Окончив рассказ, Корнииха нащупала где-то на припечке серничок и принялась его чиркать.
-- Не светите!-- энергично запротестовал Сопрон.-- Не дай бог, огонь увидят.
-- Дозвольте хоть разок глянуть на заступныкив наших! Голубе, Сопроне! Только гляну!..-- молила Чорнииха.
Чувство стыда и досады заставило меня тотчас укрыться с головою. Н. уже спал, ничего не слышал.
-- Видите? Спят уже... Гасите огонь, Корнииха,-- проговорил Сопрон.
-- Правда, спят... Ну, прощайте, Сопроне.
Баба вздохнула и ушла. Сопрон запер за ней сенную дверь на засов, улегся, и в избе водворилась тишина.
Свободное копирование
