Валериан Осинский появился в Киеве осенью 1877 года.
Это был высокий тонкий блондин, по виду лет двадцати пяти, показавшийся мне каким-то хрупким, почти женственным существом, с красивым лицом, живой и подвижной, как ртуть; то возбужденный, разговорчивый и веселый, то мрачно-молчаливый и в таких случаях жаловавшийся на головную боль. Осинский не удовлетворялся деятельностью своих петербургских товарищей, сводившейся исключительно к пропаганде, и потому, естественно, искал для себя более захватывающего дела. Он познакомился в Петербурге с Верой Засулич, приехавшей туда из Киева, и когда Стефанович с товарищами был арестован, охотно согласился заняться организацией их побега из тюрьмы. С этой целью он и приехал в Киев.
Здесь Осинский сразу попал в совершенно новую для него атмосферу. Студенты волновались, собирались подавать петицию с требованием конституционной реформы; в центре движения стоял "конституционный кружок", состоявший отчасти из студентов или лиц близко прикосновенных к университету, отчасти из революционеров-народников.
Помню, на одном из заседаний "конституционного кружка!", куда мы ввели Осинского тотчас после его приезда в Киев, выступил он с речью, где принялся доказывать несостоятельность политических программ и необходимость социальной революции, которая одна только в силах радикально изменить жизнь и уничтожить эксплоатацию народа, и прочее в таком духе. "Все это мы давным-давно слыхали", -- заметил ему кто-то, когда он окончил свою речь, и после этого собрание перешло к очередным вопросам.
Любопытно то, что даже не были подняты дебаты по этому вопросу. Большинство нас, народников, принципиально смотрело на вопрос так же, как и Осинский. Но мы успели уже, так сказать, втянуться в окружающую жизнь и считали неуместным высказывать наши разногласия в собраниях "конституционного кружка".
Киевская атмосфера скоро однако повлияла на Осинского, и он сделался самым горячим защитником политической свободы. Но прежде всего надо было, по его мнению, "задать страх врагам", т. е., другими словами, терроризировать правительство.
Приехав в Киев, он сосредоточил свою деятельность на подготовлении побега Стефановича и товарищей его из киевского тюремного замка. При посредстве одного подкупленного надзирателя установлена была переписка с заключенными.
Помню, в одном из тюремных, писем Стефанович описывал ход Чигиринской конспирации, сущность которой заключалась в следующем: Стефанович познакомился зимою 1875 года с чигиринцами, находившимися при киевских полицейских участках, под видом крестьянина Херсонской губернии Дмитрия Найды, отправлявшегося якобы ходоком к царю. (Об этом знакомстве я рассказывал раньше). Заручившись их доверием, по истечении некоторого времени он представил им царскую грамоту, в которой повелевалось всем крестьянам соединиться в тайные общества ("Тайные дружины") с целью восстания против панов.
Эти "Тайные дружины" должны были организоваться по известному плану, изложенному в другом царском документе -- "Уставе Тайной дружины". Согласно "Уставу" всякий желающий сделаться "дружинником" должен был принести присягу в верности тайне и принимался в члены только за поручительством двух "дружинников". Всякий "дружинник" должен был вносить ежемесячно по пяти копеек в кассу и иметь собственную пику на случай восстания. Двадцать пять дружинников составляли одно староство и выбирали своего старосту. Староста собирал денежные взносы, приводил к присяге вновь поступающих и т. д. Двадцать старост составляли атаманство. Атаман избирался старо стек ой радой и был посредником между "Дружиной" и комиссаром. Во главе всех "Тайных дружин" (которых по всей России должно было быть много, конечно) стоял "Совет комиссаров".
Такова в общих чертах была организация, которую Стефанович старался провести среди Чигиринских крестьян. Само собою разумеется, что затея эта имела полнейший успех. Крестьяне стали записываться в "Тайную дружину" целыми десятками. Почти все "душевики", т. е. стремившиеся к душевому переделу земли и враждовавшие с так называемыми "актовиками" (я упоминал об этом делении крестьян в Чигиринщине), вскоре сделались "дружинниками". В ноябре 1876 года Стефановичем пущены были в дело "Грамоты" и "Устав", а уже к весне 1877 года в рядах тайной дружины насчитывались сотни людей. Но этот быстрый количественный успех и явился главной причиной неудачи. Тайна была очень скоро открыта, и среди чигиринцев начались аресты и преследования, окончившиеся арестом самого комиссара Дмитрия Найды, т. е. Якова Стефановича.
-- Удивительная смелость мысли,-- говорил Осинский о Чигиринской конспирации Стефановича.
Это дело произвело на него сильное впечатление. Как я уже сказал выше, Осинский был членом петербургского кружка пропагандистов, в то время организации совершенно молодой, только-что начинавшей жить и, следовательно, исповедывавшей еще твердо известные принципы. Осинскому, слыхавшему лишь о пропаганде социалистических идей, "Чигиринское дело", построенное на" народной вере в царя, представлялось и оригинальным и смелым. Как большинству молодых революционеров народников, и ему мужик представлялся в образе таинственного сфинкса, к которому он не знал, как подступиться. Здесь же он видел, что люди не только сумели приступить, но достигли необыкновенного успеха. "Удивительная смелость мысли!" -- восклицал он.
Рядом с другими причинами "Чигиринское дело" оказало, как я думаю, не малое влияние на рост идей в его голове. У человека с меньшей инициативой, вероятно, родилось бы желание подражать; но Осинский откровенно сознался в своей неспособности работать среди народа и потому ни о подражании, ни даже о продолжении Чигиринской конспирации он и не подумал. Из "Чигиринского дела" Стефановича он позаимствовал, если можно так сказать, только одну "смелость мысли". А последнее было совсем не маловажной вещью. Он отказывался от деятельности в народе, решив все свои силы посвятить на террористические дела. Для того времени это была действительно необыкновенная "смелость мысли".
Свободное копирование
