Между Осинским и его петербургскими товарищами скоро возникли серьезные недоразумения, перешедшие почти в неприязнь.
Мало-помалу таким образом среди революционеров вырастал раскол; движение наше распадалось и получало два течения: одно оставалось старое, народническое; другое -- новое, террористическое.
Дмитрий Лизогуб стал сочувствовать этому расколу и ясно склонялся в сторону Осинского; а это давало сразу большое преимущество, так как Лизогуб был богат, и, следовательно, новое направление с ним приобретало большие материальные средства.
Итак, среди нас зародилось течение, в этот раз уже несомненно опасное для государственного порядка, неизмеримо более опасное, чем было движение в народ. Что же делало в это время наше правительство? А правительство продолжало держаться своей старой системы запугивания. Но запугивание на смелых людей оказывало совершенно такое же действие, как масло, подбрасываемое в огонь. Бестактные поступки правительства, следовавшие один за другим, все более и более раздражали страсти, и без того возбужденные в сильной степени, пока наконец не произошел факт, окончательно толкнувший наше революционное движение в сторону террора.
Летом 1877 года петербургский градоначальник генерал Трепов при посещении дома предварительного заключения столкнулся с приговоренным в каторгу Боголюбовым, сидевшим там в ожидании дальнейшей участи. Боголюбов не снял шапки при встрече, и Трепов, этот безграмотный генерал из кантонистов, ухитрявшийся делать, как рассказывали, четыре ошибки в слове еще (он писал "ѣсчо"), приказал за это высечь розгами Боголюбова. Само собою разумеется, экзекуция была исполнена.
Я не возьмусь описывать то, что происходило в это время в доме предварительного заключения среди политических заключенных; пусть расскажет это кто-либо из очевидцев, сидевших там тогда, возмущение было страшное. Но нужно было видеть, каким гневом запылали после этого многие на воле! Мщение Трепову стало очередным делом. В Киеве организовалась компания человек из шести (между ними был Попко), которая вскоре отправилась в Петербург с целью убить Трепова.
Между тем в Петербурге около этого времени начался процесс 193-х. Отчеты об этом процессе, печатавшиеся в подпольной типографии, рассылались повсюду и всюду читались с захватывающим интересом. Речь Мышкина, вся проникнутая презрением к суду, к сенаторам, "торгующим из-за крупных окладов чужой жизнью", поведение подсудимых, полное достоинства -- все это необыкновенно импонировало и ободряло революционеров, действовавших в это время на свободе.
Правительственные репрессалии, вместо того чтобы напугать людей, вызывали необыкновенный под'ем духа и сознание собственных сил.
"Видно, правительство боится нас, когда преследует с таким ожесточением! А если оно боится, значит, оно слабо. Задать же ему страху!" -- слышались голоса.
Было ли правительство на самом деле слабо, не берусь утверждать; но несомненно то, что в правительственном механизме была какая-то неурядица; было много непоследовательного и даже противоречивого в нем. Так, судебное ведомство находилось в явной оппозиции к министерству внутренних дел и жандармерии. Между тем жандармерия оказывалась всесильной, так как сам царь стоял на ее стороне. Когда процесс 193-х окончился оправданием огромного большинства подсудимых, содержавшихся неизвестно за что такое долгое время по тюрьмам, то жандармы стали ловить этих оправданных судом людей и отправлять в административную ссылку. Суд постановил ходатайствовать перед его величеством о смягчении участи главных виновных по этому вопросу, а величество осталось этим недовольно и никакого смягчения не оказало. В этот-то момент Вера Засулич, придя к Трепову, выстрелила в него из револьвера.
Процесс Засулич, последовавший вскоре за тем, был самым разительным примером этой разноголосицы, существовавшей в правительстве. Засулич была оправдана и освобождена судом. Жандармы решили ее арестовать тут же на улице при выходе из суда. Произошло целое столкновение публики с полицией и жандармами. Засулич совершенно случайно была спасена.
Рассказывают, что царь этим процессом был взбешен до последней степени и будто выразился о нем так, что там судили не Засулич, а Трепова.
Свободное копирование
