Воскресенье, 7 апреля.
Давно, давно, может быть, с самых светлых дней юности, я не была так потрясена восторгом, как вчера. Вчера Майков читал «Смерть Люция»[1].
Если бы сегодня надо было, пешком пройти шесть верст, чтобы услышать ее, я бы пошла. Восторг был общий, потрясающий, только, к несчастью, его так трудно вполне выразить. Разве, как графиня Толстая, ломая руки, сказать про Люция: «Консерватор, и так прекрасно умирает!».
Да, картина смерти старого Рима и картина новой жизни, эти стены в подземелье — великолепны.
Великий художник Майков, великий поэт!
Лаврову нравится первая часть больше. Отчего.?
Или я подкуплена чтением, что не согласна с ним?
Вчера все решили, что лучше вторая, сам Майков того же мнения, но Лавров и Полонский противного.
Но только, Майков, Майков, ведь ты наш?
Вторник, 9 апреля.
Раз я говорю: «Серебряного» надо бы пустить в продажу по дешевой цене, для народа».
«Зачем вы хотите отравлять народ? — говорит вдруг Лизавета Яковлевна, — вам, esprits forts[2], везде надо вливать каплю яда».
Какой яд, что такое, что такое «Серебряный», что такое народ? Я хотела было отвечать, но тут Маша восстала за народ же, который я отравляю, и я замолчала, и осталась со своей каплей яда на душе.
Безнравственное влияние!
Пока мы тут заняты своими мелкими делами, кропотливо живем и мучаемся и мучаем других, пока весна идет в своем величии и блеске, польский вопрос стал вопросом европейским. Нам грозят Франция и Англия. До какого униженья мы дошли!
Наполеон требует, чтобы уступили полякам все губернии, которые они желают, и порт Либаву, в противном случае… что? — Война!
Свободное копирование
