Четверг, 4 апреля.
Полонский хочет на лето нанять в Гатчине (вот было бы хорошо) дом.
«Найми, дядя, — говорю я вчера, — если ты хочешь, если это доставит удовольствие».
«Найму, тетка», — отвечает дядя.
Между тем он также едет в Москву и в деревню к Тютчевым; и в деревню к брату своему Дмитрию.
Потом, нанять в Гатчине он может в таком только случае, если получит место младшего цензора (иностранный цензор)[1] и две тысячи пятьсот рублей жалования без квартиры, которую тогда сам будет нанимать.
Когда Полонский сделается цензором, немецкие книги цензуровать буду я.
Пятница, 5 апреля.
Сегодня во время обеда явился вдруг Майков.
Суббота, 6 апреля.
О Чацкий, как завидую я твоему несравненному дару! О наивность, хоть ты бы не покинула меня. Какое богатое поле для красноречия Чацкого — беседа с Майковым. А я не умею воспользоваться. Мне его суждения были до того дики, что и отвечать было нечего, и досадно даже не было.
Началось дело с Польши, в которой, выражаясь словами старого, сенатора, «француз гадит».
А что умные люди говорят?
Умные люди говорят: полякам надо сочувствовать, а дураки говорят: вон они и Курляндию, и Киев, и Волынь хотят. Тут уж не свобода, тут до России добираются.
Отечество в опасности!!!
Океан в опасности: в него грозит влиться капля. Уж ищут, конечно, вопрос не в свободе Польши, теперь вопрос — не взяли бы они России.
Ну как косиньеры придут да косами-то своими скосят пол-России.
Как бы Чацкий об этом предмете распространился. Как бы стал убеждать Майкова. «Вот то-то — и есть», — говорила обрадованная мама, но Майков не смотрел на нее, он смотрел на меня.
Мне его глаза надоели. Будь Маша и Оля там, я бы отвечала, а то для кого ратовать? За истину? Я не Чацкий…
За Польшей следовал Катков, «великий», «достойный только быть редактором «Таймс».[2] Потом возник вопрос; какое мое мнение о «Что делать». Потом прошлись по молодому поколению.
И все время черные зрачки его, в уменьшенном виде блестевшие на выпуклых очках, искали моих глаз.
О дух Чацкого, что ты не посетил меня!
Шутки в сторону, не потеряв головы, разве молено спорить с… ну, назовем их хоть Катковыми. Спорить без веры нельзя, а во мне не только нет веры убедить Майкова в несправедливости его взгляда, но нет веры и в то, что он сам убежден в его справедливости.
Свободное копирование
