Сестра Мария - 2

 25

   20 июня рано утром я встретил Ольгу и Митю на орловском вокзале. Митя показался мне худеньким, бледным и не по-детски серьезным.

   В этот день исполнилось ровно пятьдесят лет, как мы зарегистрировали свой брак с Ольгой в Могилевском Загсе; но день своей золотой свадьбы мы так ничем и не отметили. Через три дня после своего приезда Ольга заболела каким-то желудочно-кишечным заболеванием, у нее поднялась высокая температура. Вызванный врач рекомендовал положить ее в больницу, но, слава Богу, обошлось, ей стало лучше.

   Приехала Таня. В первой половине месяца мы большей частью жили на даче. Митя лазил по деревьям, нашел себе друзей, чувствовал себя хорошо, чего нельзя было сказать о Тане. Погода сначала стояла хорошая, но в начале второй декады месяца пошли дожди, стало холодно. Пришлось уехать в город.

  Повесился наш сосед по квартире - сапожник Бакин. Это был тихий, несчастный, хромой человек, страдающий алкоголизмом и костным туберкулезом. Он часто заходил ко мне, чтобы одолжить рубль на "червивку", брал книги для чтения. Был он человеком честным, долги всегда отдавал. Повесился он днем в своей квартире на косяке двери. Я не видел покойника, эта история прошла как-то мимо меня, а Ольга оказалась свидетельницей этой трагедии и, кажется, первая обнаружила самоубийцу.

  Таня все же решила свозить Митю на Азовское море, несмотря на то, что мы с женой были против этого и уговаривали ее не ехать, боясь за Митю. С большим трудом удалось ей достать железнодорожный билет до Бердянска. Их отъезд произошел для меня внезапно и неожиданно. Уверенный, что они не поедут, я отправился на дачу, а, когда вернулся в город, узнал, что они уехали накануне вечером. Мы очень беспокоились и рады были, получив телеграмму: доехали они благополучно, устроились, сообщался их бердянский адрес.

   Нам с Петей предстояла поездка в Витебск к больной сестре. Она все еще находилась в больнице, положение ее было тяжелым, поражен спинной мозг. Наметили свой отъезд на 24 июля и уже совсем собрались в дорогу; но проснувшись рано утром в день своего рождения и увидев, что за окнами шумит дождь, я решил опять отложить нашу поездку, тем более, что билетов на поезд у нас не было. Петя с неохотой со мной согласился. Утром я поехал в предварительную железнодорожную кассу и купил два купейных билета на 28 июля.

  Вернувшись домой, я очень удивился, увидев Таню, Митю и внучку Олю. Пробыли они в Бердянске всего пять дней, у Мити началась сильная аллергия, и Таня, испугавшись за него, поспешила привезти его домой. Оля гостила у тетки в Черкассах и по договоренности с Таней приехала к ним в Бердянск. Я упрекнул дочь в поспешности и непоследовательности ее решений, но тем не менее был рад их возвращению.

   Утром 28 июля мы с братом уехали в Витебск. После ненастья установилась хорошая, солнечная погода. В купе играли с Петром в шахматы, приехали в 12 часов ночи.

Нас встретила Аделя с сыном Олегом; утром пришли к Мане. Она сидела на кровати, опершись на ее края, старая, седая. Обрадовалась нам. Заплакала. Ее ноги не потеряли чувствительности и болели. Большие мучения причиняли ей пролежни в области тазобедренных суставов. Она часто просила помочь ей переменить положение: положить, повернуть на другой бок, или опять спустить ноги на пол. Несмотря на жестокие страдания, она не потеряла ясности мышления, все хорошо помнила, речь ее была отчетливой, ясной. Она не жаловалась на свою судьбу, не говорила о своих страданиях и близкой смерти. Часа два или три мы посидели у постели больной.

  Саша Вишняков (старший сын Адели) повез нас на своей машине, чтобы показать город. С нами поехала и Аделя с маленьким сыном Саши Павликом. День был прекрасный, солнечный. Сфотографировались на красивой большой площади Победы у фонтанов и вечного огня. Ездили за город на дачи, где встретились с братом Сашей и его женой Яниной. Оттуда нас повезли к Кате Гассан, у которой по случаю восьмидесятилетия ее тети Ольги Мефодиевны были гости - родственники из Москвы. Я был недоволен Аделей за то, что она не предупредила нас об этом торжестве, и чувствовал себя неловко, явившись без подарка, с пустыми руками.

  На следующий день опять посетили Маню, потом гуляли с Петей по городу, зашли в магазин, где работала Алла (дочь Стаси и Янины), поговорили с ней, поднялись на Успенскую Горку, посидели у памятника героям Отечественной войны 1812 года, побродили по знакомым местам, вспомнили давнюю юность. Все здесь когда-то было так знакомо, но как изменился город и, пожалуй, похорошел!

  31-го утром зашли к племяннику Эдику. Несколько месяцев тому назад он вернулся из мест заключения, где пробыл три года, теперь работает фрезеровщиком на одном из витебских заводов, хорошо зарабатывает. Умный, красивый, работящий парень, достойный лучшей участи. А жизнь не удалась: пострадал из-за своей горячности и любви к жене. Познакомились с его детьми. После обеда впятером - Аделя, три брата и Саша Вишняков на его машине поехали на свою родину в Кардон.

   Опять знакомое Сурожское шоссе, где когда-то знал каждую березу, каждый кустик. Теперь оно асфальтировано; но за поворотом на Рубу автомашины встречаются редко. Быстро пролетели двадцать километров, и мы на родном пепелище. Ничего не осталось, что напоминало бы наш хутор. Какие-то новые заросли кустарников, высокая трава с полевыми цветами да почему-то разлитый местами жидкий коровий навоз, и нигде не видно человека. Побродили по некогда родной земле, сфотографировались, нарвали букеты полевых цветов и поехали к тому месту, где  было имение Коссы. Подъехать к нему не удалось, дорога через поле вела куда-то в сторону; машину мы оставили в кустах и пешком добрались до холмика, где покоится прах матери и брата Володи.        Никаких следов их могил мы не нашли; могилы помещика Врублевского и его жены были разрыты, видимо, кто-то искал в ней драгоценности.

  С грустью смотрел я вокруг. Там, где некогда кипела жизнь, не видно было ни людей, ни селений - только заросли кустарников, да высокая трава, которая наверное останется не скошенной. Земля, которая до революции возделывалась и кормила людей, теперь лежала забытая и никому не нужная. Поглощенные грустными воспоминаниями, добрели мы до шоссе и вернулись в город.

  Попрощались с Маней. Я поцеловал ее, а потом, одевшись, вернулся и из-за двери помахал ей рукой. Это был мой последний прощальный привет ей, когда я видел ее живой. Было щемяще жаль ее, надежды на выздоровление почти не было. Но я тогда не предполагал, что печальный исход наступит так скоро.

  1-го августа мы встали в половине пятого утра, и Серебряков отвез нас на вокзал. Вечером я был дома, но в квартире никого не нашел, - все были на даче.