Сестра Мария - 3

26

   Стояла хорошая погода, и мы жили в Знаменке. В середине августа проводил Таню, отпуск ее кончился.

   Получил письмо от Адели, которое меня очень обрадовало: у Мани пролежни немного заживают, левая ступня шевелится. Еще она писала, что у ее сына Олега родилась дочка Юленька.

   В конце месяца проводил в Москву Ольгу и Митю. Когда поезд ушел, и я направился к автобусной остановке, меня неожиданно окликнул внук Андрей. Он отдыхал с матерью в Гаграх и на обратном пути заехал в Орел. Пробыл он у меня шесть дней и уехал в Ленинград на занятия.

 Из письма и затем телефонного разговора узнал, что Таня переменила место работы, она будет работать завучем младших классов в школе, где она работала три года тому назад, будет у нее и несколько часов уроков английского языка. Конечно, после работы в фильмотеке ей придется тяжеловато, но зарплата увеличится вдвое.

   В саду уродилось много яблок, особенно новой антоновки. Опять пришлось возиться с ними. Очень много времени отнимала съемка их, когда приходилось лазить по деревьям с опасностью для жизни.

  20-го сентября, когда я вернулся с дачи, позвонил Петя и сообщил печальную весть: умерла Маня. Не так давно мы получили письмо от Адели, и у нас появилась надежда на ее выздоровление, и вдруг смерть. Решили с братом, что на следующий день поедем в Витебск на похороны сестры.

   Собрался быстро. Уехали утром. В 12 часов ночи на витебском вокзале нас встретили брат Саша и Толя Серебряков. И вот тяжелые минуты встречи с родной сестрой, которой уже нет. Поцелуй холодного лба. Покойница лежала в углу, окруженная цветами и венками. Лицо спокойное, строгое и совсем не искаженное гримасой смерти. Родная моя! Смутно помню, как ты родилась летом 1909 года, как бежал через лесок в соседнее Пукилино сообщить об этом дядькам Бычковским. Как качал тебя в колыбели, таскал маленькую на руках; как вместе проводили счастливое детство. А когда мы оперились и разлетелись по белому свету, ты дольше всех оставалась у родного гнезда и испила горькую чашу труда, нужды, горя и унижений, и не было у тебя счастья в жизни. В конце ее, когда подросли внучки, и можно было отдохнуть в условиях материального благополучия, на тебя свалилась тяжелая ноша ужасной болезни, невыносимых страданий.  Мученическую смерть приняла ты.

 Нам рассказали, что в конце лета дело как будто пошло на поправку; но за четыре дня до смерти у нее сильно стала болеть и отекать правая нога, она металась и кричала от боли и, несмотря на вызовы врачей и принятые меры, спасти ее не удалось. По-видимому это была флегмона вследствие пролежней и общее заражение крови - сепсис.

 22 сентября - тяжелый день похорон, и погода соответствовала похоронному настроению, было ветрено, холодно и дождливо. С утра в квартиру покойной приходят люди прощаться, некоторые крестятся, утирают слезы. Одна какая-то старушка долго молится, стоя на коленях, крестится по-польски, кланяется до пола. Вынос тела назначен на 15 часов. К этому времени народу набилось полная квартира, негде повернуться. Много родственников и знакомых, а еще больше незнакомых мне людей. Тут русские, шляхты и евреи. Чувствуется, что покойницу уважали. Соседи называют ее "Феликсовной". Говорят тихо, шепотом, только иногда Эльвира пробует голосить и причитать: "Бедная мамочка! На кого ты нас покинула?!"; но почему-то мне кажется, что в ее причитаниях есть какая-то доля притворства. Допускаю, что те мучения, которые испытывала Маня в течение последних пяти месяцев жизни, и те страдания и горе, которые претерпели ее близкие, были настолько тяжелы, что смерть была встречена с облегчением. Истинное горе я видел только у Николая. Он был плохим мужем, любил выпить, часто обижал и даже бивал жену. Но теперь, когда она умерла, он не находил себе места от тоски, и его горе было неподдельным.

  Оркестр и автобус из похоронного бюро опоздали почти на час. И вот надрывающая душу траурная музыка. Гроб вынесли и установили в автобусе, сюда же занесли венки. Близкие сели в автобусе на скамьи вокруг гроба, и печальная процессия двинулась через весь город.

 Кладбище находилось на песчаном бугре и имело странное название "Дружба". Под траурные звуки оркестра крышку гроба заколотили и гроб опустили в могилу, засыпали землей, поставили железный окрашенный в зеленую краску крест, окружили его венками. Помянули усопшую кутьей, а кто хотел, выпил по стопке водки. На кладбище собралось около сотни человек. Погода неистовствовала, холодный дождь и ветер пронизывали до костей.

  Смерть долго обходила нас стороной. Со времени смерти матери в 1934 году я не видел на смертном одре лица близкого мне родного человека. А кто следующий? Уж не я ли, как наиболее старший в роду? Я думал не только об умершей сестре, вспоминал маму. Какая разительная разница в похоронах их! Как бедно мы похоронили мать свою! Не похоронили, а просто закопали в землю. Ни памятника, ни следов ее могилы не осталось. Но как от одного семени вырастает большое дерево с разветвленной кроной, так и потомство твое размножилось, и я даже затрудняюсь сосчитать, сколько у тебя детей, внуков и правнуков, да и народ все хороший, добрый, не пьяницы, не воры, не тунеядцы. Это потомство - лучший памятник твой. Так не даром ты жила на свете, дорогая мать моя.

  По возвращении с кладбища были поминки. Народу пришло много, поэтому сделали их в две смены, сначала для дальних, а потом для более близких. Ели молча, только изредка обменивались небольшими фразами. Я чувствовал, что мне, как старшему, надо было выступить с поминальной речью: Добрые люди! Мы собрались за этим столом, чтобы помянуть ушедшую от нас твою, Николай, жену, твою, Эльвира, маму, вашу, Таня и Леночка, бабушку и мою сестру. Смерть неизбежна. Человек родится и умирает. Только больно и обидно потому, что человеку, расставаясь с жизнью, иногда приходится испытывать такие ужасные муки и страдания, какие испытывала в течение последних пяти месяцев своей жизни покойница, и вместе с нею страдала и мучилась ее семья. Когда я смотрел на спокойное и строгое лицо усопшей, единственным утешением для меня было то, что она уже не страдает, что кончились ее муки. Маня прожила нелегкую жизнь, испытала, особенно в молодости, много горя, нужды, была вечной труженицей, вырастила хорошую дочь, внучек помогла вырастить. А теперь, когда ее помощь стала менее нужной и можно было отдохнуть, ушла из жизни. Была она добрым, незлобивым человеком. Так помянем же ее добрым словом, выпьем за ее вечный покой. Пусть земля будет ей пухом. Так надо было бы мне сказать, но хорошие мысли и слова приходят поздно, и я ничего не сказал.

 Ночью, до рассвете брат Саша отвез меня на вокзал, и я уехал в Орел, в свою одинокую квартиру.