Поезд остановился на станции Новорудная поздно ночью. Все вылезли. Темно, холодно. Вокзал — врытый в землю вагон без колес, еле освещенный тусклым светом фонаря. Вокруг стояли грузовые машины. Люди с вещами сновали, спрашивали, натыкаясь друг на друга.
Машины шли в рудник — 4 километра от станции. Там же поселок — Старый Джезказган. Рудник Джезказган обозначен на карте в самом центре Казахстана крошечной точкой. Там добывают медную руду. Там он. Сердце сжалось в маленький комочек и ничего не чувствовало.
Влезли в огромный грузовик. Грузовик полетел куда-то в темноту. Впереди сквозь пыль тускло мелькали огни. Там он. Где? Как? Под какой крышей? За какой проволокой?
Грузовик круто заворачивал по неровной дороге. Все наваливались друг на друга в сторону. Впереди, там, где мелькали огни, зло лаяли собаки. Выехали из темноты. Шахта, террикон. Поехали вдоль высокой каменной стены, освещенной сверху. Начинался поселок. Спрашивать не хотелось. Вокруг чужие, черные люди, закутанные от холода. Замелькали низкие хаты. Как бы слипшиеся друг с другом, они внезапно вырастали из темноты и так же внезапно исчезали. На шахтах горели дежурные огни, тускло освещая колючую проволоку и вышки по углам. На улицах никого не было. Поселок Старый Джезказган спал.
Остановились на большой неосвещенной площади. На каких-то буграх. Все быстро слезли и исчезли в темноту. По площади бродила огромная лохматая собака и человек. Мне показали гостиницу — одноэтажный домик на другом конце площади. Туда направились еще двое. Постучались. Нас сразу впустили.
Пахнуло каким-то необыкновенным уютом сразу в передней. Ярко горела лампа. Было тепло и тихо. На столе стоял самовар, покрытый чистой марлей. Вышла заведующая, высокая, стройная немолодая женщина и какой-то заспанный паренек. Нас стали спрашивать, откуда, зачем. Те двое оказались молодыми специалистами, направленными сюда на работу из Киевского политехнического института. Когда я сказала, зачем приехала, заспанный паренек вдруг встрепенулся и спросил фамилию. Назвала. Заведующая повела молодых специалистов на свободные койки, а мне велела ждать. Я подумала:
«Если не пустят, попрошу переждать до утра в передней». Паренек чем-то напоминал брата Михаила и был этим приятен. Он сказал, услышав фамилию:
— Как будто бы знаком. Он расконвоирован?
— Не знаю.
— Да-а. Он не в третьем лаготделении?
— Ничего не знаю. Знаю только почтовый ящик и еще, что он был фельдшером. Буду завтра искать.
— Ничего, найдете, — подбодрил паренек. Вернулась заведующая. Постояла, подумала и велела идти в ту же комнату, куда ушли те двое. Комната маленькая, узкая, три койки, стол и стул. Чисто. Светло. Стеклянная дверь на балкон была наполовину забита фанерой наглухо, так что на месте дверной ручки была приделана розетка. От нее шел шнур к репродуктору, который лежал на полу около кровати и издавал какие-то дребезжащие звуки.
Молодые специалисты — муж и жена — возились с чемоданами и были всецело заняты ими.
На часах в передней пробило два часа — местное время. Значит, в Москве, бьет сейчас на Спасской башне 12.
Я умылась, разделась, легла. Теперь спать, спать! Выспаться, а назавтра — действовать! Пробовала представить себе, куда я приехала. Ощутить, что он где-то близко, совсем рядом. Что мы дышим одним воздухом. Что, может быть, завтра увидимся.
Но сердце — маленький сухой комок — не чувствовало ничего.
Свободное копирование
