Очередным и несомненным подтверждением мощи нашего самого первого в мире социалистического государства, успешно строящего коммунизм, был испытательный взрыв первой водородной бомбы. 20 августа об этом сообщили все газеты, особо подчеркивая, что мы опередили американцев.
С приходом на политическую авансцену Н.С. Хрущева меняться стало очень многое, образно говоря, после суровой сталинской зимы наступила, хотя еще и не весна, но оттепель. Сейчас, в конце 90-х годов, имя Хрущева связывается прежде всего с разоблачением сталинских злодеяний. Для меня же в политике, провозглашенной Хрущевым, самым удивительным было другое: его заявление, что "больше не существует фатальной неизбежности мировых войн". Это отсутствие фатальной неизбежности требовало определенного изменения взгляда на происходящее. Одной из моих детских "данностей" была уверенность в неизбежности Мировой Революции, поскольку, наша эпоха это эпоха ленинизма, то есть "эпоха войн и революций". Это было усвоено настолько глубоко, что уверенность в победе коммунизма "в мировом масштабе" мною не мыслилась иначе, как военная победа. Пресловутый мировой империализм, так я считал, добровольно своих позиций не уступит, даже если социализм в результате второй мировой вой-ны и стал мировой системой, а капиталистическое окружение перестало, в виде расхожего понятия, существовать. Рост наших сил увеличивал шансы на мирную победу коммунизма, как, например, было в Чехословакии в 1948 году, но принципиально, без опоры на силу, я считал такую победу мало вероятной.
Названная ленинской политика мирного сосуществования двух противоположных систем также вызывала известное сомнение, поскольку отдавала соглашательством и оппортунизмом. Партия большевиков,- я это выучил, если не сказать зазубрил, - всегда добивалась успеха именно в силу беззаветной преданности чистоте идеи и идеалов. Поэтому нельзя такую политику называть ленинской, ведь именно Ленин в борьбе за власть не знал компромисса ни с меньшевиками, ни с эсерами, не говоря уже о прямых врагах, царизме или капитализме. Один отказ от уплаты царских долгов России чего стоил! В этом смысле сталинская, то есть дохрущевская, политика для меня была ленинской, а сам Сталин, несмотря на его культ, отмеченный еще Лионом Фейхтвангером, явлением, по своей сути, вторичным. Сталинизма при жизни Сталина не было, был ленинизм. Тогда я не понимал, что Хрущев повторил гениальный ход Сталина, оставив Ленина как икону. В конце концов я успокоил себя тем, что посчитал произошедшие изменения в деле борьбы за коммунистическое будущее всего человечества тактическими, а не стратегическими. Возвращение же "к ленинским нормам партийной жизни" стало восприниматься после разоблачения злодеяний вождя как несомненное благо. Надо отдать Хрущеву должное: титул вождя он себе не позволил, хотя и называл себя "Коммунистом № 1".
Свободное копирование
