В этом же году в октябре состоялся XIX съезд партии. Его давно ждали: последний съезд был тринадцать с лишним лет назад, еще до войны. Ждали потому, что съезды (это было известно по истории партии и по истории СССР) всегда имели всемирно-историческое значение и были событиями, определявшими судьбы страны. А для меня это был еще и первый съезд, который я воспринимал будучи уже членом партии. Я ожидал от него чего-то грандиозного, каких-то эпохальных решений, которые, естественно, будут сформулированы в докладе вождя. Ничего подобного не произошло, мои ожидания не оправдались. Свою речь, а не доклад, Сталин произнес только к концу съезда. Она была непривычно короткой и являлась ответом на приветствия. То, что наша партия - "Ударная бригада" мирового революционного и рабочего движения, новостью не было, утверждение же его о том, что нам надо поднять "выброшенное за борт" буржуазией знамя демократических свобод, мне было не совсем понятным. Если свобода - это осознанная необходимость, то какое "знамя" нам надо еще поднимать, когда мы реально идем к коммунизму?
В новый партийный устав, принятый на съезде, включался раздел "Парторганизации в Советской Армии, Военно-Морских Силах и на транспорте". Это было понятным: обстановка требовала. Съезд переименовал ВКП(б) в Коммунистическую Партию Советского Союза (КПСС). Факт переименования для меня лишний раз служил подтверждением реальности и вполне обозримой по срокам неотвратимости наступления коммунизма. Практическим резюме съезда, используя фразеологию того времени, было: наша страна, а вместе с ней и весь лагерь мира, демократии и социализма, что называется, прочно встали на рельсы поступательного движения к коммунизму, светлому будущему всего прогрессивного человечества. Если же короче: вперед к победе коммунизма! Этот лозунг неоднократно с того времени стал использоваться всеми средствами массовой агитации, даже почтовыми марками. Одновременно с этим съезд, на котором в основном говорили об успехах в восстановлении и дальнейшем развитии народного хозяйства, как бы гарантировал стабильность этого процесса.
Действительно, мощь Государства представлялась колоссальной. Мы могли полнокровно делать два дела сразу: вести борьбу на грани войны с империализмом и одновременно строить коммунизм. Общество выглядело абсолютно сплоченным, народ и партия были едины, экономика процветала (цены каждую весну немного снижались76), идеалы были прочерчены блестяще и четко. По радио звучала в основном классическая или народная музыка (в большинстве своем русская), чтение газет можно было вполне ограничить одной "Правдой", секретность стала всеобщей и надежной, все зарубежные станции, вещавшие на СССР, глушились.
Когда я вспоминаю общественное благополучие и светлые идеалы тех лет, у меня в ушах звучат два голоса: Ю. Левитана, с мужественным пафосом говорящего о новостях и наших успехах, и М. Александровича, своим ангельским пением уносившего душу к вершинам почти неземной мечты. Предположить обычному человеку, что в лагерных застенках мучаются свыше пяти миллионов без вины виноватых людей, было немыслимо. Брежневские годы "застоя", которые наступят много позднее, покажутся мне стремительно бегущими по сравнению с годами железной стабильности, предшествовавшими смерти Сталина.
Свободное копирование
