Даю милостыню (20 к.) нищему и думаю (опять! Опять! Каждый раз!): “Если “революция” для них, если главная её цельтам — в этих выцветших нищенских зрачках, в складках тёмных женских платков и в детских бескровных пальцах — то тогда… тогда… всё понятно (и позволено?) — и гражданская война, и всё-всё, что с этим связано и что странно называть даже. Но, видит Бог, что страшнее женщины с ребёнком на руках (измученной и голодной, голодной голодом своего ребёнка) нет ничего и не может быть ничего”.
4 ноября. Чернышов переулок. Утро.
Боже! До чего я люблю деньги! Откуда эта грязь?
4 ноября. Казначейство (Получаю деньги по ассигновке (пособие).
Как я честолюбив, т.е. я даже не знаю, как это назвать. Это даже не — честолюбие. Как я люблю, чтобы только обо мне говорили, только мной дышали. Другие люди (особенно “нашего общества”) для меня (внутренне) только стружки, бумажки, перхотинки… Я изнываю (лучшего слова нет), когда сижу в “обществе”, и если там я незаметен, не на первом месте, даже если все заняты мной, а один мной не занят — это для меня “удар”. И при этом полное сознание — что я этого внимания не заслуживаю, что я — просто злое насекомое.
4 ноября. (У Б.Г. ф. Гельфрейха, забежал по делу. Пьём кофе в столовой. Полдень).
Свободное копирование
