Серб, матросы, солдаты.
Солдат (высокий, крепкий, с ружьём через плечо) объясняет отставному полковнику (сербу) в чём вина “начальников”. Полковник стоит бледный и очень тихим голосом говорит, что он “социалист” и что “всегда стоял у себя в роте за выборы”. У меня стало тяжело на душе. (Какой-то стыд за человека, и жалость).
30 окт. полдень. Набережная Фонтанки, у Петровского училища.
Несколько матросов с ружьями (у одного два ружья) рассказывают, как вчера кого-то избивали (отвратительным, вульгарным языком). Только не разобрал, они ли — избивали, или видели, как избивают… Ужас! Ужас! Есть черта, за которой человек — уже не человек и тогда… тогда… Но где же христианство! Где эта любовь к врагу? Если врагом может быть только человек, а когда человек перестаёт быть человеком, то… (ужасный вывод!). Нет! Нет! Не так, не так. Что-то тёмное, непонятное, закрывающее разум. И какие же мы маленькие и жалкие, какая горсточка ничтожная — весь мир, и шумит, волнуется. Боже! Боже!
30 окт. днём. Набережная Мойки, Благовещенская ул.
Р.S. Я не говорил с ними. Может быть, всё переменилось бы, если бы я заговорил с ними.
Несколько солдат прошло мимо меня. Высокие, без ружей, не знаю “за кого” и “кто”, один из них сказал жёстко: “Мы их силой заставим подчиниться”.
30 окт., днём, на улице.
Р.S. Сила! Сила! Неужели для всех (почти, почти всех) она нужна? Для мелких и низких — да. Я — мелкий и низкий. Мне нужна сила, т.е. для меня нужна сила.
P.Р.S. И может быть в этом моя “сила”, что я сознаю своё бессилие (духовное) свою “пакостность”.
Положение в городе очень неопределённое. Уже “Керенского с войсками” никто не ждёт… Вчера было ужасное кровопролитие. Осаждали юнкерские училища (“Красная Гвардия” и солдаты) и избивали юнкеров. Рассказывают что-то ужасное. Кровь стынет в жилах. Боже! Боже! Смилостивись над нами, грешными, несчастными, забывшими Тебя!
30 окт. 4 часа дня, дома.
Свободное копирование
