В романе N заходит во 2-й двор в уборную. Там грязь, специфич. запах. Его вдруг, точно какая-то волна захватила. Голова закружилась. Он разделся (растерзал свой костюм) и кинулся на пол в испражнения. Весь испачкался. Потом пошёл к дворнику и сказал, что он упал в обморок в уборной (и просил вычистить платье).
Прочёл в газете (“Вечер. Бирж.”) что на одного милиционера напало 20 хулиганов и, связав его, заставили его лаять по-собачьи. Когда он отказывался, его избивали. Это продолжалось 4 часа. Потом его развязали и, уходя, каждый ударял его по лицу.
Если я доживу до глубокой старости, то, вероятно, эту газетную заметку, более ошеломляющую, я всё же не вычитаю в газетах (зачёркнуто).
Что можно сказать, прочтя это. Язык немеет. И всё же, “несмотря ни на что” я должен признаться, я не могу не признаться, что это взволновало меня более, чем я хотел бы для моего “нравственного покоя”.
Я чувствую до сих пор, когда думаю об этом волнение (и половое!) И… я боюсь сознаться самому себе… мне жаль, что я не присутствовал при этом издевательстве над человеком. Может быть, это присутствие меня излечило бы навсегда от подобных “мечтаний” — но пока я потрясен, взволнован и … жалею, что сам не плевал и не бил по лицу…
19 окт. Меб. дом “Париж”, сидя у Юры (Соловьёва), за самоваром, около 6 ч.в.
Р.S. Шевельнулась мысль: … Господи, прости — но вслух после тех мыслей я боюсь произнести эти “слова”.
Р.S.2 Чтобы не осквернять их…
Свободное копирование
