Меня вызывали еще и еще. На мое: «Не стану! Не буду!» — тот же поток гнусных угроз.
— Сами запроситесь. Слушать не станем! Даю еще неделю. Вызовем.
Долго никто не вызывал. Зато на работе обстановка вокруг меня стала грозовой. Ни одной командировки не давали. Неожиданно пропал сделанный мною годовой отчет. Его нигде не удалось обнаружить. В приказе вынесли выговор.
Как-то поздно вечером меня вызвала Анна Абрамовна.
— Поговорим на улице. Объясните: что происходит? Директор Дома культуры наказал не занимать вас ни в концертах, ни в репетициях.
Я объяснила: вербуют.
— Мерзавцы! — возмутилась она. — Ах, какие мерзавцы! Держите с ними ухо востро.
Вскоре я почувствовала, что нахожусь вообще в полной изоляции. Бойкот. Ареста или повестки на выселение ждала каждый день.
Борис по дороге подбрасывал ответные письма:
«О каком „вот и все“, о каком „конце“ может идти речь? Еще не случилось. Еще не факт. Пока человек жив, пока есть у него завтра, до тех пор есть надежда, право и долг надеяться, драться за надежду, за уверенность и осуществление. Страшна только смерть».
Смерть — страшна. Конечно. Но я приручала себя к мысли о ней.
Когда после длительного перерыва меня вызвали опять, оказалось, что произошла смена руководства. За столом сидел новый начальник. После первых же фраз стало ясно, что прежний был лояльней.
Среди многих цветных папок он отыскал мою объемистую, синюю, начал ее перелистывать, реагируя кивком головы на чьи-то неизвестные мне умозаключения.
Пережидая затянувшееся молчание, я смотрела на руки этого человека. Такими широченными и тяжеловесными выглядели его ржавые ногти на последних фалангах пальцев, что, казалось, каждый из них увенчан отдельной головой. Социальная сущность явственно была прописана во всем его облике. Представить историю «восхождения» этого человека не составляло труда. В тридцать седьмом году ходили осанистые, брезгливые энкаведешники с собаками, в зеленоватых габардиновых пальто. Тех сменили эдакие.
Разговор сразу принял неожиданный и крайне тяжелый поворот:
— Бахарев — это муж, значит?
— Нет.
— Ну сын-то от него?
— От него.
— Значит, муж. Как же это он с вами так поступил?
— Поступил.
— А что так скупо? Худо без сына? Ничего. Сына мы вам — в два счета… Отыщем… Ну, так как собираетесь жить, Петкевич?
— Я живу. Работаю.
— Ясно. Возились с вами долго. Времени потратили много. Будете нам помогать?
— Уже сказала: не буду.
— Хорошо себя проявите — пошлем учиться. Вы английский язык изучали? Поможем и в этом. И работа будет интересной, и жить станете иначе. В настоящую жизнь включитесь.
— Нет! Об этом больше говорить не будем. Я ясно сказала: не буду…
Свободное копирование
