Неукротимый порыв идти своей дорогой, какой бы она ни была, нестерпимый стыд за свою слабость перевесили унижающий страх. Оформились в волю: душу оставить своей. Без совладельцев!
Проснувшись ночью, я ощутила, как откуда-то прибывали и прибывали силы. Вскинувшись с постели, я стала вихрем кружиться по комнате, кружиться в инстинктивном первобытном танце без музыки, слившись с ритмами вселенной, в согласии с ними и с ней. С силой выбрасывая в стороны руки, рубила, крушила собственный страх. Всем существом сознавая, зачем человеку дан час рождения, зачем в него вселена душа.
Я наконец победила страх. Рассчиталась с ним. Это была первая и главная победа моей жизни.
Страх еще не раз душил и скашивал, сваливал, но его липкая, уничтожающая основа была замощена навсегда.
Теперь бы я могла ответить матери ленинградской подруги так и то, как она ожидала. Я знала, кого и что ненавижу. Знала нынче и другое: чтоб не увязнуть в ненависти, о смерти надо думать как о неотъемлемой части существования.
Как могли сложиться с этим учреждением отношения теперь, я еще не представляла, но чувство свободы и собранности дали право смотреть на Божий свет.
Именно в этот вечер пришел незваным Дмитрий Караяниди. С шампанским, банкой консервированных ананасов.
— По какому случаю, Дима? Что за торжество?
— Так просто. Можно?
— Вчера — нет. Сегодня — да. Я рада вам. Даже очень и очень.
В самом деле то был сюрприз.
Многолетняя, ясная наша дружба недавно споткнулась обо что-то смущающее. Он спрашивал, что со мной. Я рассказала: таскают в РО МГБ, хотят, чтоб я им «помогала». Замучили совсем.
Не слишком разговорчивый человек поддержал единственно нужными словами:
— Не бойтесь их! Даже если наганом станут грозить. Так они тоже умеют. Так было со мной. Но если сам человек не захочет, они ничего сделать не смогут. Стойте твердо на своем.
— А где вы были раньше, Дима?
Знал бы он, из какой я только что выползла ямы, как все изодрано внутри… и как все-таки хорошо жить на земле, ожидая каждый день рассвета с незамутненной совестью.
Но он это знал.
Я радовалась тому, что он в доме, так близко.
Однако, уходя, не поднимая глаз, он сказал нечто неожиданное:
— Я больше не приду никогда.
Разъяснений я не попросила.
Свободное копирование
