Измученного и больного Александра Осиповича тем временем отправили в этап на дальний Север «в лагеря особого режима».
Командировки в Ленинград оставались неизбывным искушением. Ленинград был иной — и биографической, и психологической территорией. Я постоянно стремилась туда.
Задания были нелегкими: отвезти детей железнодорожников в санаторий под Ленинградом или тяжелобольного на консультацию. Я бралась за все.
С больными детьми в дороге приходилось туго. Поднять и снять с полок, вывести строем погулять на больших станциях, покормить… Кто-то из ребят постарше убегал, прятался, а поезд вот-вот должен был отойти. Нередко пассажиры, сочувствуя мне, принимали участие в розыске детей, увещеваниях, уговаривали: «Поспите часок!»
Мне, и правда, начинало казаться, что мало-помалу я возвращаюсь в реальное сегодня страны.
Главным в Ленинграде было повидать сестру. Мне все в ней нравилось: улыбка, походка. Я верила, что растоплю ее ледок по отношению к себе.
В одном из разговоров Валечка ответила на несколько вопросов:
— Да. Люблю одного человека.
— А он?
— И он меня любит.
— Кто он, Валечка? Живет в Ленинграде?
— Нет, в Москве.
— Вы собираетесь пожениться?
— Нет.
— Почему? Сестра замолчала.
— Ты не сказала, где он работает. Кто он?
— Служит в войсках МВД. В охране Кремля.
Вот оно что! Вот в чем дело! Все это время сестра подавляла в себе… Горечь? Досаду? Или более определенное и сильное чувство? Шутка ли: невеста охраняющего Кремль человека имеет родную сестру, отсидевшую семь лет по политической статье!
Перенесшая блокаду, мобилизованная из детдома на рытье газопровода, проживающая в общежитии на тычке, сестра не могла быть счастливой из-за меня! Новая проблема.
Подсказать, как устраниться из биографии сестры, не быть ей помехой, может, подумала я, сам Аркадий (так звали жениха сестры). Написала ему.
«С вашей стороны, — ответил он, — помочь ничем нельзя. И прошу убедительно, если не хотите сделать хуже, то не предпринимайте ничего… Может, я и сам как-нибудь выпутаюсь из этого».
Когда я приехала в Москву, жених сестры назначил мне встречу:
— На Воробьевых горах. Согласны?
Склоны гор были захламлены. Мы поднимались все выше, выше.
— Взгляните отсюда на Москву. Красиво? — спросил Аркадий. Мне понравился подобранный, красивый молодой человек.
— Что же мы будем делать с родственниками, вроде меня? — начала я, приготовившись к откровенному разговору.
— Родственники как родственники, — отвел он такое начало. — А вы с Валюшей похожи.
Сестру Аркадий называл «Валюта», Сталина — «батей».
— Что надо сделать, Аркадий? — настаивала я на своем. — Скажите все, как думаете. Может, мне куда-нибудь уехать? Или вовсе — не быть?
— Так ведь и умри вы, так что? Ничего не изменится. Все равно надо будет в анкете писать, где умер и похоронен Валюшин отец, да та ее сестра, — спокойно рассудил Аркадий.
— Ну, где кто похоронен, писать, наверное, не обязательно?
— Ошибаетесь. Надо. Вы, видать, давно в руках анкеты не держали.
Я еще рассчитывала на конкретный совет, подсказку, что делать, но лейтенант неожиданно ответил:
— Не ломайте себе голову. Уйду я оттуда, и все!
— Как уйдете? Откуда уйдете? — опешила я от возможности столь простого решения и от душевной ясности этого человека.
— Не так это будет просто, но уйду с этой службы. Я люблю Валюту.
Цельного и бесхитростного человека встретила моя сестра на своем пути. Он и ушел. И потом никогда в жизни ни в чем ни он, ни моя сестра не кривили душой, жили по совести, по достоинству. Возможно, потому и воспитали двоих прекрасных сыновей.
Свободное копирование
