Мне оставалось отвезти письмо сестре интинского пианиста. Времени было в обрез. Днем я ее дома не застала. Вторично мы с Валечкой приехали к ней в одиннадцать часов вечера. Дверь открыла соседка:
— М-ль? Вон та комната, третья по коридору.
Я постучала. Молчание. Еще. И еще. И еще раз. Не отвечали. Тогда — в последний. За дверью взорвался женский голос:
— Совесть у вас есть? Что вы лезете в дом, когда люди спят? Нахальство!
— Простите, — пыталась я оправдаться, — я приходила днем. Мне нужно вас на одну минуту.
— Убирайтесь вон! — кричала из-за дверей женщина. — Мало того что на работе покоя не дают. Домой приперлись.
Валечка возмущенно тащила меня за рукав: «Немедленно уйдем отсюда! Как ты можешь?» Но я не могла уйти… Приникнув к дверной щели, я сказала:
— Это я вам нужна, а не вы мне!
Дверь распахнула разъяренная, в наспех накинутом на плечи халате особа.
— Что же мне от вас нужно? — взбешенно процедила она.
— Я привезла вам письмо от брата. Возьмите. Он просил отдать вам в руки.
Женщина отступила в комнату.
— От кого?
— От вашего брата М-ля.
— Тише! Ради Бога, тише! Идите сюда!
Я повернулась, чтобы уйти из квартиры. Женщина в меня вцепилась. Валечка была у парадной. Она бросилась за ней:
— Умоляю, вернитесь! — И снова ко мне: — Простите! Боже мой! Не понимаю! Откуда вы?
— Оттуда.
— Вы что, его видели?
— Видела.
— Живого? Когда?
— Месяц назад.
— Он худой? Во что одет?
— На нем была куртка. Не помню, какого цвета.
— Не может быть. Он бритый?
— Нет. У него шевелюра.
— Его шевелюра? Цела? Такая пышная, черная?
Она закрывала себе рот обеими руками, чтобы не плакать, разорвала письмо, глазами выхватывала строчки, бухнулась на колени:
— Простите меня! Как я вас встретила?! Мне это не простится! Я работаю в Смольном. Каждый день тьма посетителей. Заявления. Узнают адрес. Приходят домой. Простите! Поймите!
Поняла: в одном конце — партийный Смольный, в другом — брат с номером на спине. Меж эдаких флангов существовать не просто.
Долго мы с сестрой шли молча. С неожиданно крутой откровенностью она вдруг сказала:
— У меня такое чувство, что ты незнакомый мне человек. Что ты когда-то была моей сестрой, потом что-то случилось и… в общем, ты умерла.
— Почему, Валечка? — превозмогла я невыносимую боль.
— Не знаю.
— Попробуй объяснить. Мне это важно.
— Не могу. Ты из какой-то другой жизни. Я не понимаю тебя.
— Я слишком мрачная? И вокруг меня все мрачно? Да? Я много плачу?
— Нет. Ты даже стараешься быть веселой, но я не верю этому.
— Чему не веришь?
— В общем, ты какая-то чужая.
Внутри все свело. Хотелось воззвать: «Единственная моя сестренка, не называй меня чужой! Я не могу этого слышать. Я родная, твоя».
Оставшись без опоры, Валечка в одиночку одолела все напасти. Имя «старшей сестры» для нее выхолостилось в пустой звук. Ей было даже неведомо, неизвестно, как я пыталась до ареста вырвать ее из детдома, что делала для того, чтобы заполучить ее к себе. Сейчас она была права: я «старалась». Старалась быть как бы без прошлого. Боялась ее испугать. И тем, видно, еще более ее отдаляла.
Свободное копирование
