Но меня еще долгие годы продолжали не допускать к занятиям в ОР, и в результате подготовленные мною воспоминания Смирновой вышли наконец в свет под редакцией В.Э. Вацуро только в 1989 году, через десять лет после первой моей публикации о них.
К сказанному нужно добавить еще и такой выразительный факт. По окончании моего персонального дела я обратилась с письмом на имя секретаря ЦК КПСС А.Н. Яковлева, где просила прекратить теперь запрет на мои занятия в Отделе рукописей ГБЛ. Еще раньше о том же его просил Д.С. Лихачев. Я понимала, конечно, что секретарь ЦК не будет лично заниматься таким вопросом, но не могла представить себе, что его аппарат направит наши письма тому самому Пашину, который по уши замешан был в долголетнем уже преследовании меня и на действия которого я прямо жаловалась в своем письме.
Результат оказался такой. Вместо полагающегося письменного ответа Пашин просто позвонил Лихачеву и, в неуважительном тоне упрекнув его в заступничестве за человека, о злоупотреблениях которого он не имеет понятия (таких злоупотреблениях, которые он, Пашин, не вправе даже разглашать!), сообщил об отказе на его просьбу. Мое же письмо было спущено в министерство, и я получила еще один стереотипный отказ Лесохиной.
Удивительна ли после этого и тогдашняя, и нынешняя непотопляемость Лосева? Скажу здесь, кстати, что разрушительная его деятельность уже тогда вышла за пределы нашего несчастного отдела. В 1986 году, например, его министерские покровители поручили именно ему, уже зарекомендовавшему себя успешной «охотой на ведьм», возглавить комиссию, которая обследовала Отдел рукописей ленинградской Публичной библиотеки. По его требованию целый ряд архивных фондов был закрыт для исследователей. Он кричал на тамошних архивистов: « Если вы патриоты, вы обязаны закрыть все фонды, не имеющие современных описей! Только так вы преградите путь утечке вредных для нас материалов за рубеж!» А речь шла, в частности, об архиве умершего в 1902 году историка Н.К. Шильдера, автора фундаментальных биографий Павла I, Александра I и Николая I, собравшего огромный документальный материал по истории России первой половины XIX века. Архив поступил в Публичную библиотеку в 1903 году, тогда же был описан в ее печатных отчетах и в течение 85 лет широчайшим образом использовался многими поколениями ученых. И этот архив в 1986 году по требованию Лосева засекретили! Поистине прав Сэмюэл Джонсон, 250 назад сказавший свои бессмертные слова: «Патриотизм — последнее прибежище негодяев»!
С публикацией дневника А.Г. Достоевской у меня получилось еще сложнее, чем с мемуарами Смирновой: здесь интервал между первой публикацией и полноценным изданием составил 21 год! Я уже рассказывала о том, как Ц.М. Пошеманская расшифровала стенограмму дневника и как в августе 1972 года я напечатала в «Литературной газете» первое сообщение о нем. Затем я сразу приступила к подготовке публикации в «Литературном наследстве», но там появилась, как я тоже упоминала, только одна из трех книжек дневника — та, которая до этого была вообще неизвестна. И тогда же я заключила новый договор с Пошеманской, намереваясь осуществить публикацию полного текста дневника. Предполагая заниматься этим в нерабочее время, я попросила Пошеманскую присылать мне напечатанную на машинке расшифровку в двух экземплярах. Один из них включался в фонд Достоевского в ОР, где хранились и стенографические оригиналы дневника, другой я оставляла себе.
Вообще-то я сперва, еще работая в библиотеке, предполагала издать дневник в издательстве «Книга», печатавшем все издания ГБЛ. Он даже значился в плане научных публикаций отдела. Но, насколько я помню, завершение работы происходило уже в финале конфликта с Сикорским, который не горел желанием поощрять мои научные замыслы. Сначала работа была включена в план издательства, даже сдана, но вдруг все прекратилось. Я ничего не понимала и была уверена, что добьюсь своего. Но ошиблась. Тут-то и состоялся мой примечательный разговор с директором издательства, о котором упоминает в одной из своих статей Мариэтта Чудакова, тогда же записавшая мой рассказ о нем. Просмотрев представленную мною рукопись, он сказал, что она ему не понравилась.
— Чем же она вам не понравилась? - спросила я.
— Ну, двадцатилетняя женщина... Что она могла понимать? — был ответ.
— Скажите, - спросила я, - а если бы мы располагали дневником Натальи Николаевны Пушкиной? Ей-то в первый год их брака было всего семнадцать лет. Надо было бы, по вашему мнению, его издавать?
Ответ был просто великолепный.
— Ну, я думаю, - изрек он, — Наталья Николаевна подошла бы к этому более ответственно!
От продолжения начатой работы издательство «Книга» тогда отказалось. Попытку мою пожаловаться в Госкомиздат пресек Сикорский, обратившись к помощи работавшего там своего бывшего ученика, бойкого молодого чиновника, фамилию которого я запамятовала. Вообще он много пользовался подобной помощью. Помню, как еще на том этапе его директорства, когда отношения между нами были нормальные, я присутствовала однажды при его телефонном разговоре. Звонил журналист из «Литературной газеты», тоже его ученик Анатолий Рубинов, чтобы сообщить, что в редакцию поступила какая-то жалоба на библиотеку, но он, Рубинов, конечно, не даст ей ходу, а, наоборот, хочет его предупредить. И Сикорский, повесив трубку и рассказав мне об этом, самодовольно прибавил: «Не имей сто рублей...»
Свободное копирование
