Из жизни поздней КПСС: персональные дела - 1

А в Отделе рукописей, как видим, был уже закончен занявший пол­года неустанных трудов просмотр всех читательских дел за 30 лет, и по объему найденного, по их мнению, криминала Тиганова с Лосевым соч­ли себя готовыми к более решительным действиям, чем обсуждение ста­тьи в «Правде» на партсобрании.

7 мая партком библиотеки создал комиссию, которой было поруче­но еще раз разобраться с «преступлениями» В.Г. Зиминой в бытность ее заместителем заведующей отделом. Комиссия возглавлялась заме­стительницей заведующей справочно-библиографическим отделом Н.В. Гавриленко — особой, совершенно соответствовавшей замыслам Тигановой. Думаю, что успешное выполнение этого поручения сыграло немалую роль в ее продвижении по службе, — она стала начальницей Отдела научных библиотек Министерства культуры СССР, где потом еще нам встретится. Комиссия предложила Зиминой еще раз предста­вить письменные объяснения по поводу новых обвинений Тигановой.

Ясно вспоминаю летний день, когда Валентина Григорьевна, пода­вленная и расстроенная, приехала ко мне на дачу, чтобы посоветоваться, как отвечать.

В новой записке Тигановой фигурировали и те же пункты, какие приводились в прежней ее докладной Карташову, и некоторые другие. С другой стороны, кое-что было и опущено. Так, неизвестно, по каким соображениям, в «служебной записке» не упоминался допуск Р. Пайпса, хотя, как явствует из докладной, именно Зимина подписывала его чита­тельскую карточку. Но появились такие прежде отсутствовавшие сюже­ты, как допуск к архиву Булгакова польского ученого Анджея Дравича и копирование для него, допуск без отношения советской исследователь­ницы, доктора наук М.А. Торбин и копирование для нее фотографий Булгакова, занятия материалами Ремизова из архива Кодрянских аме­риканской стажерки Д. Бейли.

Прочитав записку Тигановой и, естественно, ничего не зная тогда (да и до совсем недавнего времени, когда в мои руки попали докумен­ты) о показанных мною выше закулисных действиях министерства и библиотеки, не понимая ее дальних целей, мы отнеслись к этой бумаге, как к очередному, легко опровергаемому злопыхательству. Договори­лись, что Валентина Григорьевна просмотрит на работе всю документа­цию по предъявленным ей обвинениям и мы вместе подготовим ответ. И в голову не приходило, что речь идет о начале ее персонального дела, с прицелом на аналогичное дело против меня (напомню, что и такие преследования не вполне удовлетворяли Тиганову, уже в своей доклад­ной директору настаивавшей на следствии силами КГБ).

Мне кажется, что есть смысл не пересказывать или комментировать ответную записку Зиминой, а привести некоторые части ее ответа поч­ти полностью, — ибо изложенная там аргументация законности наших действий неизменно повторялась нами потом на всех этапах наших мы­тарств и столь же неизменно игнорировалась, — пока в Комиссии пар­тийного контроля ЦК КПСС, в изменившихся условиях 1986 года, ее не предпочли в основном принять во внимание.

Зимина писала, в частности:

1. Польский литературовед А. Дравич, член Союза польских писателей, приез­жал как гость Союза писателей СССР и был допущен по теме «М.А. Булгаков» на основании отношения Иностранной комиссии СП СССР от 13.11.73, подпи­санного секретарем комиссии В. Коткиным. В соответствии с существовавшим тогда порядком оформления иностранных исследователей, на отношении есть виза отдела от 21.11.73 за моей подписью и виза директора библиотеки О.С. Чу-барьяна от 22.11.73.

А. Дравич занимался в читальном зале с 23.11 по 5.III 73. Ему выдавались мате­риалы из части архива М.А. Булгакова, поступившей в 1966-1967 годов и отра­женной в виде справки на фонд в информационном ежегоднике «Записки ОР».

Считаю необходимым разъяснить при этом один общий вопрос, по­вторяющийся не раз во многих пунктах записки Л.В. Тигановой, — во­прос о выдаче из необработанных фондов.

Вновь поступавшие в отдел архивные фонды или части их, прошед­шие после экспертизы первичный разбор, а затем в пределах этого раз­бора отраженные в справке в разделе «Новые поступления» «Записок ОР», считались обработанными в той степени, чтобы быть доступными читателям.

По существовавшим в то время «Правилам пользования читальным залом отдела» справки на архивы, помещенные в «Записках», входили и до сих пор входят в ротапринтный вариант «Краткого указателя архив­ных фондов», предоставляемого читателям и по сей день в читальном зале отдела.

В 1974 году существовавшая и ранее практика выдачи материалов из фондов, не имеющих полного научного описания, была зафиксирована в «Положении о сохранности рукописных фондов ГБЛ», обсужденном и одобренном на расширенном заседании Методического бюро отдела, а затем утвержденном дирекцией библиотеки [...].

А. Дравичу из архива Булгакова были сделаны копии вообще не ру­кописных материалов, а вырезок из газет 1920-х - 1930-х годов - ста­тей, рецензий о произведениях Булгакова, собранных им и его женой Е.С. Булгаковой». Кажется, ясно. А как отвечали впоследствии на эту аргументацию, — уже не Зиминой, а мне, в ходе моего персонального дела, — я еще расскажу.

О Д. Бейли Зимина писала: «была допущена к работе в читальном зале отдела по отношению, адресованному в библиотеку Управлением внешних сношений Минвуза СССР 16 мая 1974, и ответному письму в Минвуз директора библиотеки Н.М. Сикорского от 12 июня 74. [...] По указанному выше порядку ей были предоставлены рукописи Реми­зова из фонда Кодрянских, указанные в "Записках ОР" вып. 30, 32, 34».

О X. Скотт: «Подробную информацию о составе и содержании фонда В.Ф. Переверзева X. Скотт получила еще до прихода в отдел от передавшего архив его сына В.В. Переверзева. Это обстоятельство ли­митировало для нас возможность отказа ей в выдаче и копировании материалов. Чем было продиктовано письмо В.В. Переверзева (нужное Тигановой. — С.Ж.) в библиотеку в 1980 году, я объяснить не могу».

Проще всего было объясняться по поводу Торбин: «Она, как и дру­гие исследователи, имевшие ученое звание (степень), по действовав­шим тогда правилам пользования читальными залами библиотеки и ОР в том числе, записывались без специальных отношений и допускались к работе по предъявлении диплома». Можно было догадаться, почему из десятков подобных случаев была выбрана именно Торбин: во-пер­вых, потому, что она снимала кое-что из архива Булгакова и, значит, по вздорному предположению Тигановой, могла быть источником инфор­мации Профферов, а во-вторых, потому, что ее звали Мариам Аронов-на, — это тщательно подчеркивалось Тигановой.

Приступая к подготовке персонального дела и не надеясь, видимо, на достаточность первоначально подобранного «компромата» (к некоторым эпизодам, например, к Малковати и Профферу, как выяснилось из объяснений Зиминой, она вообще не имела отношения), Тиганова озаботилась о новом. Так, помимо уже названных, фигурируют, в част­ности, американский гость Академии наук Ф. Риив, работавший над материалами из архива Брюсова, и, что еще замечательнее, польская ис­следовательница Урбаньска, допуск которой в 1968 году, как объясняла Зимина, осуществлялся еще по старому порядку, то есть в соответствии с резолюциями директора библиотеки, начальника Управления по делам библиотек министерства Гаврилова и заместителя министра Владыкина. Но отвечать должна была только визировавшая ее отношение Зимина! Кабы мы, недоумевавшие над включением почему-то Ядвиги Урбань-ской в ряд наших «криминальных связей», знали, что она была учени­цей Аркадия Белинкова, через несколько месяцев после ее занятий у нас бежавшего на Запад, где посмертно, в 1970 году вышла его полная ненависти к советскому строю книга об Олеше, то поняли бы, почему, несмотря на столь безупречно и многоэтажно оформленный допуск Урбаньской в Отдел рукописей, Тиганова с Лосевым использовали именно ее читательскую карточку! Вот прямое свидетельство гэбистского источника их информации. А я узнала об ее близости к Белинкову только теперь из мемуарной книги A.M. Смелянского «Уходящая натура».