Чтоб Кафку сделать былью - 7

Между тем возмущение практикой Отдела рукописей ГБЛ, беспри­мерной даже в тогдашних условиях, к началу 1984 года вылилось в ту «волну яростных нападок», о которой говорилось в записке министра культуры, предназначенной для ЦК КПСС. Помимо множества писем и жалоб возмущенных исследователей в разные инстанции, протест начал приобретать и некие организованные формы.

24 января 1984 года на совместном заседании бюро Отделения исто­рии АН СССР и коллегии Главного архивного управления при Совете Министров СССР было принято постановление о сотрудничестве архив­ных учреждений с академическими институтами. Отдельный пункт был посвящен ОР ГБЛ: «Просить Министерство культуры СССР рассмотреть вопрос о действующих правилах работы в читальном зале Государственной библиотеки имени В.И. Ленина, которые ограничивают доступ к фондам многих категорий научных работников и находятся в противоречии с пра­вилами работы в государственных архивах СССР». Постановление это, однако, направили в министерство только 4 апреля 1984 года, когда упо­минавшаяся мною записка министра в ЦК была, вероятно, уже подготов­лена. А накануне, 3 апреля, в «Правде» появилось письмо докторов наук М. Чудаковой и А. Хорошкевич «Не к тому интерес», где критиковались ограничения доступа исследователей в читальный зал Отдела рукописейи указывалось на тот реальный ущерб, который они наносят науке.

Мариэтта уже не в первый раз выступала в печати с критикой Отдела рукописей. Первая ее статья «О бумагах и рукописях», рассматривавшая вообще практику допуска к документальным источникам, была напе­чатана в газете ЦК КПСС «Советская культура» еще в январе 1982 года. Она неизбежно коснулась и положения в ОР ГБЛ. Однако, как мы ви­дели, подобный протест не только никого не смутил ни в библиотеке, ни в министерстве, но порочные методы, выдаваемые теперь за отпор «антисоветским акциям ЦРУ», через два года приобрели и нормативное оформление.

Когда я теперь перечитала письмо Чудаковой и Хорошкевич в ре­дакцию «Правды», то изумилась его сдержанности и корректности, да­леким от общего тогда возмущения ученых утвердившимся в ОР адми­нистративным произволом. Но даже и эти, столь скромно высказанные критические замечания вызвали яростный отпор библиотеки и мини­стерства.

Удивляться тут нечему. Теперь для библиотеки и для самого ведом­ства культуры дело обстояло серьезнее. Каждый живший при советской власти знает, что такое было выступление «Правды», — это, в сущности, директива. Как удалось Мариэтте добиться такого плацдарма для своей критики, знает только она сама. Но для библиотеки и министерства по­явление такого письма на страницах «Правды» было уже угрожающим. Надо было пускать в ход тяжелую артиллерию.

Как и во многих других случаях, анализируя разные события, пред­ставляющиеся неискушенному взгляду проявлениями идеологической политики верховной власти, нельзя упускать из виду факторы совер­шенно иного плана. Очень часто дело решалось просто тем, кто из тяже­ловесов возьмет верх, «кто кого заборет: слон кита или кит слона», как говорилось в одной детской книжке. Так и в нашем случае: возьмет ли верх главный редактор «Правды», член ЦК и академик В.Г. Афанасьев или министр культуры СССР П.Н. Демичев, тоже член ЦК, но и недав­ний долголетний его секретарь. Перевесил последний.

Сперва дело разворачивалось так. В «Правду» хлынул поток откли­ков, поддерживавших опубликованную в газете критическую заметку. Пришел и официальный ответ министерства за подписью ТВ. Голубцо-вой — по словам Афанасьева, «начисто отметавший критику» (к сожа­лению, этим ответом я не располагаю). В министерстве, как показано выше, успели убедиться, что вполне достаточно подобных формальных отписок.

Но 21 мая М.О. Чудакова обратилась к В.Г. Афанасьеву с письмом, где описывала, как реагируют в библиотеке на выступление «Правды». В частности, она сообщала, что партийное собрание Отдела рукописей, состоявшееся в тот же день - 3 апреля, приняло решение считать высту­пление газеты «клеветническим и безответственным». Этого стерпеть было нельзя. 27 мая Афанасьев направил министру культуры возмущен­ное письмо. Он писал: «Впервые за 16 лет работы в "Правде" встречаюсь с таким пренебрежением к выступлению центрального органа партии. 

Естественно, что с таким отношением к себе «Правда» мириться не мо­жет». Извещая Демичева, что в газете подготовлен обзор откликов на эту публикацию, он высылал ему верстку обзора и копию письма Чудако-вой, в приложении к которому содержался убедительный анализ новых правил работы в читальном зале Отдела рукописей ГБЛ. В конце своего письма Афанасьев выражал надежду на то, что адресат «даст принципи­альную оценку» происходящему.

Однако министерство и не подумало отступать. При письме Афа­насьева в делах министерства сохранились черновые заметки зав. от­делом библиотек B.C. Лесохиной, показывающие, по какому пути они намеревались пойти, чтобы раз и навсегда пресечь какую бы то ни было критику одобряемой ими позиции ГБЛ. Заметки эти открываются пред­писанием машинистке: «С утра, срочно, лично, ...копии для того, чтобы доложить руководству». Далее следует подбор ответных обвинений по уже знакомым нам отдельным пунктам: Проффер, копирование «Бату-ма» в 1971 году для Симонова, в 1977 году для Н.А. Трифонова - с неко­торыми уже вполне бредовыми объяснениями. Например: «чтобы ско­пировать для иностранцев из ограниченного фонда, которые не подлежат ксерокопированию, нужно специальное разрешение Главлита». Но ар­хив Булгакова к ограниченным фондам никогда не принадлежал, да и вообще в этой приведенной Лесохиной цитате из циркулярного письма Министерства культуры 1968 года имелись в виду не рукописи, а печат­ные издания, хранившиеся в спецхранах. Затем — публикация пьесы «Батум» в сборнике Проффера «Неизданный Булгаков» в 1977 году (это намек: не Симонов ли или Трифонов, следовательно, передали текст Профферу?); Суперфин — эту запись приведу целиком с сохранением орфографии: «1. Не имели права записывать студента II курса, по пра­вилам только старш[их]. 2. Выдавали (записано в его карточке, листах использования) откровенно антисоветские материалы — дневники Ру­санова, эссер, порочащие Ленина. 3. Эти материалы не были в спецхра-не». И наконец, здесь фигурирует копирование в 1956 году (в действи­тельности, в 1957-м) описи собрания средневековых еврейских рукопи­сей Д.Г. Гинцбурга для заведующего арабско-еврейским отделением би­блиотеки Нью-Йоркского университета. Значит, «административные» раскопки Тигановой и ее подручных уже не ограничивались временем приобретения архива Булгакова, а коснулись всего послесталинского периода.