Подарки к госпразднику

Собираясь теперь перейти к рассказу о праздновании 50-летия Октябрьской революции, я прежде всего открыла вышедший в свет в 1967 году 29-й выпуск «Записок Отдела рукописей», - как и полагалось к юбилею, целиком посвященный материалам советского периода. Но­вое знакомство с ним привело меня в неподдельное изумление.

Не могу представить себе, о чем мы думали, формируя этот выпуск. Вряд ли у нас было намерение к столь торжественной дате эпатировать читающую публику. И еще менее — наше начальство. Однако выпуск оставляет именно такое впечатление. Центральное место в нем занима­ют статьи об архивах деятелей первых лет революции: все еще одиозного для номенклатуры В.И. Невского, имя которого, недавно рассекречен­ное, только начинало появляться в печати, и вполне известного совет­ского классика Д.А. Фурманова.

Но что же это была за статья о Фурманове? Первый опус в на­шем печатном органе М.О. Чудаковой, начавшей работать в отделе в 1965 году, нарушал все нормы обращения с каноническими персонажа­ми советской литературы. И его политический путь, изображавшийся столь последовательным в накопившейся литературе о нем, раскрывал­ся по его дневникам совсем не столь благостно. И сама большевистская практика первых лет революции демонстрировалась читателям совер­шенно недопустимым в то время образом. Тем не менее это напечатали к юбилею власти. Сомнительный характер носила в какой-то степени и подборка впервые публикуемых писем Брюсова, Пастернака, Л. Рейс-нер и других.

Прочтя теперь юбилейный выпуск «Записок», я начала спраши­вать себя, как это могло произойти. Ну, пусть я, преувеличивавшая, быть может, тогда свою безнаказанность, ознакомившись с сочинением Мариэтты, не послала ее куда подальше, а бесшабашно рискнула по­пробовать его напечатать. Соблазн, конечно, был большой. Пусть даже редколлегия выпуска (Ю.П. Благоволина, Ю.И. Герасимова, В.Г. Зими­на) меня поддерживала. Но о чем думал директор? Где был издательский редактор, главной функцией которого, как известно, было вовсе не со­вершенствование текстов, а бдительность? А главное, для чего же суще­ствовал Главлит?

Самое удивительное, что, как оказалось, я ровно ничего об этом не помню. Как будто влажной тряпкой стерли надпись мелом на классной доске. Пришлось обратиться к памяти других участников этой истории. Ю.И. Герасимовой давно нет в живых. Зимина, как и я, ничего не пом­нила. Юлия Павловна Благоволина вспомнила, что мы с Мариэттой долго возились с текстом статьи, пытаясь в какой-то степени приспосо­бить ее к требованиям издательского редактора. Это все-таки ничего не объясняло. Натурально, оказалось, что помнит сама Мариэтта, — и не просто помнит, но записала в каком-то файле, куда, по ее словам, она время от времени сбрасывает, что вспомнится.

Она прислала мне эту свою мемуарную запись. Там рассказано, что перед сдачей в издательство выпуск был подписан И. П. Кондаковым (я не сомневаюсь, что он его не читал, а просто доверился мне, как де­лал не раз). Что издательский редактор Е.8. Иванова была в ужасе, но в долгих боях постепенно сдавалась, только предрекая, что цензура этого все равно не пропустит. «На этапе сверки, — пишет Мариэтта, - цензу­ра потребовала от издательства снять обзор фонда Фурманова целиком. ("Я ведь предупреждала!.." — говорила редактор)».

Но тут включилась в сражение я. По мнению Мариэтты, «не желая сдаваться (и, помимо личного пафоса, попадать в положение руково­дителя, у которого цензура снимает целые опусы)». Последнее действи­тельно сыграло роль — но на самом деле вовсе не для меня. Я-то просто не терпела подобного насилия и, если возникала драка, всегда стреми­лась взять верх. До поры до времени мне это удавалось.

С помощью Кондакова мне удалось отбить натиск цензуры, и кни­га вышла. Тут снова надо предоставить слово Мариэтте, записавшей в своем мемуарном этюде мои тогдашние слова. По ее рассказу, я так объ­ясняла ей тогда: «Дело в том, что надо знать И.П. Он настоящий совет­ский чиновник давнего закала. Если он подписалтом, - он будет стоять до конца; его подпись не может быть дезавуирована («впоследствии, -вставляла от себя Мариэтта, - имея дело с преемниками И.П., посто­янно сдававшими все и всех с потрохами, С.В. не раз вспоминала это приобретавшее все более и более благородную патину свойство своего бывшего начальника»). Я это знала, на это был мой расчет. Выслушав меня, он снял трубку и сказал собеседнику:

— Иван Иванович (предположим), ну дай добро

Я хорошо помню, как на этих словах у рассказчицы дрогнул голос. Интерпретировать это трудно. Это было, может быть, что-то вроде эмо­ции человеческого существа при виде того, как цунами сталкивается с высоченной горой».

С юмористическим замечанием Мариэтты о «благородной патине» я не соглашусь. Психологию Кондакова я понимала верно: именно для него, в отличие от меня, было прежде всего совершенно неприемлемо положение начальника, допустившего ошибочный шаг. Но в его пове­дении действительно всегда присутствовала истинно благородная черта, не свойственная ни одному из многих, увы, известных мне советских чиновников: он никогда не упрекал подчиненного, толкнувшего его на этот шаг. Ответственность он неизменно брал на себя.

В записи Мариэтты оказался еще один поразивший меня момент. Она рассказывает, что гораздо позднее, в 1980 году, читая лекцию в ФИАНе, упомянула о своем обзоре Фурманова и прочитала несколько отрывков. И тогда ее с недоверием попросили показать оттиск: слушате­ли не могли поверить, что такое могло быть напечатано в 1967 году. Еще более невероятным это кажется сегодня — еще через 20 с лишком лет!

Весьма любопытно, что в наших действиях при подготовке к юби­лею советской власти это был не единственный знаковый поступок такого рода. Наташа Зейфман напомнила мне, что в специальной экс­позиции, которую мы подготовили на нашей постоянной выставке, фи­гурировали автографы таких еще не вполне дозволенных тогда поэтов, как Мандельштам и Волошин. Она экспозицию и готовила — но ведь я позволила! Как я могла на это решиться при еще полной тогда нашей скованности дозволенным? Ведь даже через десять лет публикация сти­хотворений Мандельштама в наших «Записках» вызвала скандал, став­ший одним из поводов к разгрому отдела. Сейчас мне трудно отдать себе отчет в причинах подобной смелости.

В каком-то смысле к ряду подобных действий принадлежала, на­пример, и публикация в «Записках» обзора архива крупного деятеля либерального земского движения Д.Н. Шилова. Написанная той же Наташей с нескрываемым пиететом по отношению к его личности и деятельности, статья шла вразрез с полагавшимся тогда поношением либералов. И не случайно сразу после выхода в свет «Записок» из Ле­нинграда примчался, чтобы познакомиться с архивом, Б.В. Ананьич, а я, как вспоминает Наташа, сказала ей: «Ступайте, поговорите с ним, по­жинайте плоды своей мировой уже известности!» Так воспринималось любое слово, отклонявшееся от официозного канона.

В описании новых поступлений в фонды отдела за 1965 год, по­мещенном в том же выпуске «Записок», появилось несколько имен выдающихся людей, архивы которых мы тогда получили: знаменитой пианистки Марии Вениаминовны Юдиной, М.К. Азадовского, Сухомлиных (с вдовой В.В. Сухомлина Татьяной Ивановной я тогда познако­милась и много лет встречалась). Наконец, философа Павла Сергеевича Попова, в составе архива которого к нам впервые попали материалы М.А. Булгакова. К последним я и перейду