Самая середина 60-х годов была отмечена подготовкой к пятидесятилетию Октябрьской революции, и понятно, какое значение этому придавалось. В моей личной биографии официальный юбилей, а точнее, именно подготовка к нему, сыграл особую роль.
В порядке подготовки к знаменательной дате было приказано брать на себя в качестве подарка какие-нибудь соцобязательства. Боюсь, что те, кому случится когда-нибудь читать эти строки, уже не знают смысла этого термина. Объясняю. Как известно, мы все тогда жили по плану. И вот при планировании на любых уровнях расчеты строились так, чтобы можно было не только выполнить этот план, но сделать немного больше. Это-то «немного больше» и выдавалось за трудовой энтузиазм и называлось социалистическим обязательством.
В том конкретном случае, о котором я рассказываю, мы у себя в отделе решили сверх плана 1967 года обработать каждый по небольшому архивному фонду из тех, что не имели еще описей. Я выбрала для себя фонд А.О. Смирновой-Россет. Основную часть его составляли рукописи ее мемуаров, и мне казалось, что я в два счета с ними справлюсь, так как они давно опубликованы. Могла ли я подумать, что они станут одним из важных предметов моих занятий более чем на двадцать лет?
Для вышедшего в 1951 году «Указателя воспоминаний, дневников и путевых записок XVIII—XIX вв.» справку о мемуарах Смирновой составляла Е.Н. Коншина, и мне в голову не могло прийти, что она не стала вникать в суть дела, а просто сослалась на публикацию, оговорив только: «С сокращениями». Но когда я даже бегло сравнила текст 27 тетрадей, содержавших автобиографические записки Смирновой, с их изданием, осуществленным в 1931 году Л.В. Крестовой и указанным Елизаветой Николаевной в нашем справочнике, то поняла, во что ввязалась. Это был тот случай, когда публикация не только не заменяет оригинал, но просто не соответствует ему. Столкнувшись с необыкновенной сложностью публикации многочисленных редакций с единой всякий раз сюжетной основой, но с самым разнообразным фактическим содержанием, Крестова пошла по пути упрощения: она составила произвольную компиляцию из текстов (разновременных отрывков и даже отдельных фраз) Смирновой, выдав ее за подлинный текст мемуаров.
При том что именно Крестова приложила немало усилий к разоблачению так называемых «Записок А.О. Смирновой», сочиненных ее дочерью О.Н. Смирновой, ситуация со злополучными мемуарами, одним из важных источников при изучении пушкинского времени, становилась окончательно запутанной.
Тут-то мне и стало ясно, что я не могу уклониться от ее распутывания. Разумеется, нечего было и думать о том, чтобы в оставшийся до юбилея короткий срок разобраться в этом сложном материале, понять последовательность редакций и правильно расположить их в новой описи архива. Я быстренько обработала какой-то другой небольшой фонд (теперь уже не помню, какой), а этот оставила у себя и несколько лет медленно восстанавливала тексты. Если учесть, что Смирнова писала их в старости, неразборчивым и все ухудшающимся с годами почерком, свободно переходя, иной раз внутри одной фразы, с русского на французский, немецкий, итальянский языки, то неудивительно, что я занималась этим очень долго, урывая часы от многообразных других дел. В конце концов, я справилась с этим, составила новую опись архива, но обнародование результатов работы еще много лет не считала своей задачей, полагая, что просто включу их в новое издание «Указателя мемуаров», над которым мы тогда начинали работать.
Только лет через десять, когда я уже напечатала кое-что относящееся к Пушкину, мне показалось уместным сделать доклад о мемуарном наследии Смирновой-Россет на Пушкинской конференции в Тбилиси, куда я и без того была приглашена. В Тбилиси я впервые встретилась и подружилась с Вадимом Вацуро, ставшим впоследствии редактором моего издания мемуаров Смирновой (1989), бесконечно много для него сделавшим и щедро мне помогавшим. Незабвенный его образ навсегда останется в моей благодарной памяти.
Свободное копирование
