Оттепель и архивные дела - 8

Наплыв посетителей на выставку был очень большой. Первые не­дели — до 300 человек в день. С экскурсиями нам помогали молодые сотрудники музея, те же, что ездили с выставкой в Москву и Ленин­град, — Йозеф Явурек и Марта Дандова. Они вели экскурсии посети­телей, не знающих русский язык. Но знающих оказалось гораздо боль­ше: русский был обязательным в чешских школах, и старшеклассники прекрасно нас понимали. Кроме того, заметную категорию посетителей составляли русские эмигранты первой волны и их потомки. Независи­мо от своего прямого назначения, наша выставка явилась мощным фак­тором пропаганды: она наглядно опровергала утверждения о тотальном уничтожении в Советском Союзе не просто религии и церкви, но и всех ее атрибутов и памятников. На это откликнулись все местные средства массовой информации.

Сначала предполагалось, что, как это было с чехословацкой экс­позицией у нас, выставка через две недели переедет во второй главный город — Братиславу еще на две недели. Но наплыв посетителей в Праге не ослабевал, а там приближалось Рождество, и переезд признали неце­лесообразным. Кончилось тем, что накануне праздника мы закрылись, упаковали экспонаты, а сами, по любезному предложению хозяев, уеха­ли в поездку по стране (Брно, Братислава, зимние курорты) с тем, чтобы 29 декабря вернуться домой.

Однако наше возвращение получилось таким оригинальным, что я всю жизнь о нем вспоминаю. 29-го мы действительно приехали в аэро­порт, погрузили в самолет наш драгоценный груз, попрощались с про­вожавшими нас чешскими коллегами, сели сами — но взлета не давали. Примерно через час выяснилось, что погоды нет и Москва не принимает.

В маленьком аэровокзале, куда нас высадили из самолета, мы бес­полезно прождали до вечера. Компания ожидавших была небольшая, но не совсем обыкновенная. Кроме нас, в Москву возвращалась писа­тельская делегация, человек пять во главе с Сергеем Михалковым, своей цветущей наглой физиономией объевшегося сливками кота вызывав­шим у меня почти физическое отвращение (почему-то я особенно разо­злилась, увидев на нем точно такой новенький пуловер, какой я только что купила в подарок Павлику); из остальных помню детского писателя Алексина, все время противно лебезившего перед своим большим на­чальником Михалковым. И, наконец, из Карловых Вар возвращалась чета Хрулевых — генерал армии А.В. Хрулев, в годы войны знаменитый интендант, начальник тыла, и его дородная супруга. Все были очень воз­буждены, боясь, что задержка надолго и можно опоздать к Новому году.

Вряд ли у меня будет еще случай упомянуть о Михалкове, поэтому именно здесь хочу написать о давнем моем недоумении. Надо сказать, что мы его презирали еще со времени сочинения им первого текста гим­на. Кличка «гимнюк» прилипла к нему сразу. Я услышала ее от Дани буквально через несколько дней после обнародования гимна.

Когда же впоследствии начался скандал с «Доктором Живаго», то в нашей среде все знали — или полагали, что знают, - о неблаговидной роли, какую сыграл этот деятель в истории заграничного издания рома­на. Передавали тогда из уст в уста, что Пастернак, прежде чем отдать ро­ман Фельтринелли, посоветовался именно с Михалковым, как с одним из руководителей иностранной комиссии Союза писателей, и получил его одобрение, а потом, когда поднялся шум, последний утверждал, что впервые об этом слышит. И, возможно, особенно стараясь себя выгоро­дить, именно он предлагал выслать Пастернака из страны. Подобный образ действий вполне соответствовал нашим представлениям об этом циничном хамелеоне, и в это сразу верилось.

Недоумение вызывает другое: впоследствии, когда стало возмож­ным об этом писать, и действительно так много писали, я нигде не встретила этой, тогда столь широко известной версии. Более того: она никак не отразилась в недавно изданном сборнике относящихся к этому документов («А за мною шум погони...», 2001) и совсем не упомянута в предваряющей его содержательной статье Е.Б. Пастернака (кроме пред­ложения именно Михалкова о высылке поэта). Удивляюсь теперь, почему мне не пришло в голову расспросить самого Евгения Борисовича, когда приходилось с ним часто видеться (в 80-х годах мы оба состояли на партийном учете в Институте мировой литературы и обычно сидели вместе на партийных собраниях). Даже если дело было не так, то быто­вание этой версии весьма характерно для отношения к Михалкову уже в 50-х годах.

Мы тогда так и не улетели из Праги, к ночи нас отвезли в гостини­цу аэропорта, а рано утром 30 декабря подняли, надеясь на отлет. Одна­ко ничего подобного не произошло, мы по-прежнему ждали. К нашему удивлению, Хрулев был уже один: его жена предпочла уехать поездом, а старик заупрямился, и они разделились. Поняв, что перспективы отлета и сегодня сомнительны, он принялся названивать какому-то местному военному начальству, требуя предоставления ему небольшого военного самолета, - такие Москва, как ему сказали, могла принять. И действи­тельно, вскоре улетел, пригласив с собой писателей. Нас, конечно, не позвали, да мы и не могли бы лететь - ведь наш груз был в самолете — и уже смирились с мыслью, что встретим Новый год здесь же. А в Москве (нас все это время должны были встречать с транспортом для доставки груза в библиотеку).

Но около 12-ти ночи Москва вдруг открылась, и мы полетели. Од-1нако, оказалось, что радоваться рано: примерно через час стюардес-|са объявила, что Москва снова закрылась, мы же не возвращаемся в 1 Прагу, а летим в Ленинград. Мы было обрадовались: хоть один из нас [мог встретить Новый год дома. Но, чуть-чуть поразмыслив, осознали, [что и из этого ничего не выйдет, — все документы на груз для таможни [были оформлены на Розова, и он так же, как и я, не мог перейти гра-[ницу без груза.

- Ну, ладно, — подумали мы, - он сможет хоть позвонить домой, |жена приедет в аэропорт, привезет нам что-нибудь.

Но и здесь нас ожидал сюрприз. Подошедший к телефону его сын (сказал:

— Ты в Ленинграде? А мама уехала в Москву встречать тебя!

Шел последний день 1959 года - а мы все еще маялись в ленинградском аэропорту. Только около семи часов вечера Москва открылась. Мы |уже позвонили в библиотеку, и нам сказали, что, проклиная все на свете, люди с грузовиком ждут во Внукове.

Последняя забавная деталь: когда мы уже в Москве погрузились в [машину и я собиралась влезть в кабину, рядом открылись ворота служебного летного поля и из них вышли наши писатели и старик Хрулев.  Их тоже приняли только сейчас, а двое суток они сидели на каком-то военном аэродроме недалеко от Москвы. То-то физиономии были у них, j когда они увидели, что мы их опередили!

Дома я, как истинный Дед Мороз, с заграничными подарками, оказалась без четверти двенадцать. Не могу не вспомнить, что это были за j подарки: во-первых, вазочка из хрусталя, которым тогда нас щедро одаривала «братская» Чехословакия. Потом предметы модной одежды для каждого, каких нельзя было купить в Москве. Помню, что, увидев на пражских девчонках вошедшие на Западе в моду разноцветные колгот­ки, я загорелась мыслью привезти такие Гале. Но как назло накануне Рождества их в пражских магазинах раскупили. И только в Братиславе я с торжеством усмотрела красные колготки и купила их.