Вскоре мы стали свидетелями того, как начал сбываться наш прогноз о драке, — впрочем, не совсем так, как мы ожидали. Летним днем, который я хорошо запомнила, мы после работы встретились в кафе-мороженом на улице Горького. Нас пригласили туда Шарковы: у них была не то годовщина свадьбы, не то день рождения. Мы собрались, но ждали Юру Шаркова, он опаздывал. Наконец он явился - явился с сияющим лицом и сообщил нам о расправе с Берией.
Вот тут мы уже ликовали без всякой задней мысли и от души выпили за происшедшее — самая страшная фигура была сброшена с шахматной доски, где шла игра. Разумеется, никто из нас не мог верить в эту ерунду про английского или какого-то еще шпиона - нам было ясно, что глава всемогущею при Сталине ведомства слишком много знал про каждого из сговорившихся его уничтожить. Но для нас имело значение только то, что не он взял верх в драке, — ведь именно он был олицетворением террора последних лет.
Последним его художеством, как нам представлялось, была амнистия уголовников весной 1953 года. Мы ощущали ее последствия как новый способ наводить страх на население.
Летом того года мы снимали дачу во Внукове. Павлик большую часть лета был, как всегда, на полигоне, а я каждый день приезжала после работы на дачу, чтобы не оставлять няню с двухлетней Машей одних (Юра был в лагере). Воздух был полон слухов о грабежах и даже убийствах, и я взяла за правило не ходить одной от станции до дачи. Так поступали и другие. Собирались кучками и старались по возможности ходить такой небольшой толпой. Близко от нашей дачи начинался писательский поселок, где находились дачи Твардовского и Исаковского, там была, видимо, какая-то охрана, и мы очень надеялись на ее помощь, если на нас нападут. Но ничего не случилось. Рассказываю все это лишь для характеристики умонастроений.
Но я ничего еще не сказала о важном и глубоко символическом событии — о похоронах Сталина. Только в них вполне обнаружился масштаб воспитанного в огромной стране психоза поклонения вождю. Массы людей рвались в столицу, чтобы в последний раз поклониться усопшему кумиру. Город превратился в гигантскую очередь жаждущих дойти до Колонного зала и пройти мимо гроба. Туда пробирались по крышам домов, прилегающих к Дмитровке, по которой двигалась очередь, через проходные дворы, любыми путями.
Но мне ли осуждать этих психопатов — ведь я сама оказалась принадлежащей к ним! Не представляя себе реально происходящее, я поддалась на уговоры Лели Ошаниной попробовать дойти до Колонного зала.
- Как ты не понимаешь, — говорила она, - это историческое событие! Внукам будешь рассказывать, что была на похоронах Сталина!
Почему-то мы сравнительно легко добрались из библиотеки до Садовой, а по Садовой до начала Цветного бульвара, где толпа, занимавшая всю ширину Садовой, вливалась в сравнительно узкое пространство мостовой, ведущей к Трубной площади вдоль решетки бульвара, с правой его стороны. Становилось страшновато, но сначала мы еще не понимали опасности. Между тем толпа ускоряла и ускоряла свое движение. Находиться в этом стремительно, молча мчащемся стаде вскоре стало по-настоящему страшно. А чем ближе мы были к Трубной площади, тем слышнее становились доносившиеся оттуда шум и крики. Там происходило что-то угрожающее. Но остановиться никто уже не мог.
На наше счастье, мы бежали в самом крайнем ряду, прямо вдоль домов, и уже недалеко от площади, не добежав до последнего перед ней переулка, увидели открытые ворота во двор. Находившийся рядом мужчина - в сущности, он нас и спас - дернул Лелю за рукав и потянул нас во двор. Толпа все мчалась и мчалась мимо. С площади неслись отчаянные крики. А мы стояли во дворе, не зная, как оттуда выбраться. Наконец решились позвонить в одну из квартир в выходившем во двор подъезде. Открывшая нам старая женщина сразу поняла наше положение и показала, как выйти через другой подъезд на Тверскую. Переулками мы добрались до Никитской и до моего дома.
Дома нам открыл Павлик, вне себя от волнения за нас и возмущения нашим диким поступком: в отделе, куда он позвонил, когда я не вернулась с работы, ему сказали, куда мы отправились. Только на следующий день мы до конца поняли, какой опасности подвергались. И ради чего? Вопреки мнению покойной Лели, даже рассказ об этом совершенно не интересен ни внукам, ни правнукам.
Свободное копирование
