* * *
Теперь о Москве.
В Стокгольме, по дороге в Москву, полпред в Швеции Осинский сказал мне, что "дело" обо мне связано с письмом Мясникова и посещением меня Кузнецовым летом в Москве. В партии идут жаркие дискуссии, арестован Богданов и многие из "Рабочей группы". В Москве только и живут разногласиями. Никто не интересуется нашими здесь делами — не до нас и наших дипломатических задач.
В Москве остановилась в "Национале". Встретил меня Флоринский. Комнатку дали рядом с Землячкой.
В НКИД есть интерес к признанию, хотя делают скептическое лицо. Заняты Англией. Горячо объясняла Литвинову, почему надо пока оставить секретарем Боди. На коллегии очень рьяно защищала его. Постановили: Зарха не посылать, Боди оставить, но без назначения его первым секретарем (практически это значения не имеет). Чичерин против него за то, что Боди — "французский дезертир", хотя по бумагам и советский гражданин. Литвинов меня поддержал. Значит, этот вопрос закончен благополучно.
Неизвестность отравляла дни в Москве. По телефону я справилась в ЦК, когда же мне прийти за ответом, так как я должна уехать в Норвегию. Мне ответили, что приходить незачем, так как "дело" выяснено и снято с меня.
Как только я приехала в Москву, я позвонила Сталину, чтобы рассказать о норвежских делах и, главное, насчет раскола Рабочей партии. Сталин принял меня в своем кабинете в ЦК, и, идя к нему, я невольно вспоминала, как из женотдела шла к нему весною 1921 года по поводу намеченного съезда "восточниц" и как это тогда не вышло, и я огорчилась и обиделась, когда Сталин не поддержал этот план женотдела. Сейчас я шла к Сталину с чувством доверия, зная, что он раскола не одобрил.
Сталин подробно расспрашивал о норвежских делах и досадовал, что телеграмма его опоздала: "А не подстроило ли норвежское правительство эту штуку, чтобы ослабить силы рабочих, стоящих за наше признание?".
Я ответила, что мы тщательно сверили часы отправки и прибытия телеграммы, видимо, депеша шла нормальное время. "Раскол нежелателен, но раз он налицо, надо использовать положение, как оно есть". — И Сталин, осведомившись, верно ли, что Рабочая партия и либералы выражают мнение большинства в Норвегии и, получив мое подтверждение, спросил: "А почему же консерваторы у власти? Работают ли либералы и Рабочая партия, чтобы свалить кабинет?".
Я ответила, что эта задача стоит на очереди и что Мовинкель мобилизует силы для того, чтобы свалить кабинет на сессии парламента, которая начнется в январе. Сталин считал, что нам следует усилить работу среди Рабочей партии и либералов, чтобы ускорить смену кабинета и провести де-юре.
Сталин прекрасно понял, что нельзя было выступать на съезде с такой резолюцией по вопросу религии. Он посмеялся, что рыбаки считают, что в море вернее с богом, чем с ИККИ, и рассказал, что по поводу резолюции в ЦК невозможно было добиться единства, почему он и послал телеграмму за своей только подписью.
Из всей беседы, — а сидела я у товарища Сталина долго, — я поняла, что он прекрасно осведомлен, учитывает наши трудности, но и понимает нашу "боевую задачу" — де-юре. Впрочем, и он сказал, что при новом правительстве в Англии, Англия нас скоро признает, и тогда за ней потянутся все малые страны.
— Но попытайтесь добиться максимума уже сейчас и учтите выгоду скорейшей смены кабинета. Мовинкель по вашему приличнее?
Я подтвердила. (Руководство Сталина, это нечто иное, чем работать в ИККИ с Зиновьевым.) На прощанье Сталин спросил меня, довольна ли я своей работой в Норвегии. И я с полной искренностью подтвердила, что работа эта меня увлекает. Кажется, это ему понравилось.
— Так что сюда на работу возвращаться не хотите?
— Пока не добьюсь урегулирования наших отношений с Норвегией — нет.
— Значит, остается пожелать вам успехов.
Свободное копирование
