14 декабря. Берлин.
Ответа о визе из Гааги все еще нет. Поселили меня в комнате, где всегда останавливается Чичерин. Неуютно и без комфорта: турецкий диван, походный умывальник, зеркальце на стене и письменный стол. За окном уныло-малолюдный Унтер-ден-Линден. В первые годы эмиграции я жила в дешевом пансионе почти наискосок, пансион "Дахейм", там и познакомилась с Эрикой Рутхейм, она выступала на концертах вместе с норвежским поэтом Вильденвеем. Норвежское искусство тогда было очень модно. Я же готовилась к агитационным поездкам.
Как это давно было! Мне кажется, будто бурная эпоха Талейрана мне ближе, чем годы, предшествовавшие мировой войне. Мы тогда так верили в силу и революционность немецкой социал-демократии... Именно здесь, в Берлине, я острее чувствую всю преступность ее оппортунизма и соглашательства, ее измену революционному марксизму.
Шла я сегодня по Тиргартену и вдруг поняла, не головой толь ко, а всем своим существом: нет больше Карла Либкнехта. Куда бы я ни пошла в Берлине, нигде уже не встречу его... Этого преступления мы им никогда не простим. Будь он жив, в Гааге он был бы с нами.
Вчера было расширенное заседание ЦК германской компартии. Но полпред предупредил меня, что там будет группа оппозиции линии Пика, Рут Фишер и Маслов (не русский Маслов, а немецкий). Неизбежна дискуссия, могут быть неприятности, ведь собрание нелегальное. Я не пошла.
Полпред говорил о том, что немцы разучились работать нелегально, как работали в годы расцвета партии социал-демократии с Энгельсом, Бебелем и стариком Либкнехтом во главе, в годы "исключительного закона против социалистов". Я мысленно пожалела, зачем меня определили в дипломатию. Влиять на массы я умею, и в частном общении с рабочими и прогрессивной интеллигенцией умею найти правильный подход к их психологии. Я агитатор и пропагандист. Но и в дипломатии пригодятся мои "свойства характера".
Здесь полпредство живет очень изолированно. Одно преимущество у них — частое общение с Москвой.
Свободное копирование
