Озеро Таймыр... - 39

15 августа

Ребята закончили свою работу на ручье Скалистом (Безымянном). Константин Иванович сидит на Неприветливом озере, и, если он не погонит и их туда же, завтра-послезавтра мы двинем вниз по реке (если удастся наладить мотор, разумеется). Еще вчера вечером мы решили, что сперва снимем, разберем, почистим и заново поставим сети (поближе к берегу, чтобы было их проще снять перед отъездом), а потом отправимся в прогулочный маршрут: набрать золотого корня (я добавляю его в чай), если удастся — грибов и щавеля, да и просто прогуляться.

Но все наши планы спутал дождь, который начал лить с самого утра. Правда, к обеду он закончился, но выходить было уже бессмысленно. А потому до обеда занимались хозяйственными делами: Саша взялся стирать свой вкладыш (решил повторить мой подвиг); Петька стал мыть посуду и едва не сжег палатку — поднял высоко длиннопламенный примус так, что огонь начал лизать брезент, за что вновь получил выволочку (от Саши) и по шее (от меня).

После обеда Леша с Петькой взялись разбирать образцы, Саша начал налаживать паяльную лампу, я же готовлю рыбу — буду жарить сигов в пряном кляре.

Тем временем у Петьки созрела, оказывается, идея: приготовить квас. Для этого он в теплую воду набросал сухих хлебных корок, муки, сахару, добавил дрожжей и потом бидон с этой адской смесью сунул в самое теплое, по его мнению, место — к себе под кровать. Сегодня же акция стала известна и сразу вызвала град насмешек.

— Однако это у тебя, Петька, не квас, а бражка получится, — говорит Саша. — У нас в армии вот этак же солдатики бражку в огнетушителе заводили. И однажды ночью она ка-а-ак ахнет, прямо у старшины над головой. И смеху и греху — всего было достаточно. Вот как она у тебя ночью-то рванет, с перепугу да спросонья как бы греха какого не случилось...

— А у нас в отряде тоже вот так брагу в большом молочном бидоне делали, — вспомнил Леша, — а потом над костром ее катали до тех пор, пока замок у бидона не сорвало. Долго мы потом всем отрядом от этой браги отмывались, да все равно наносило от нас, как из поганого погреба...

— Погодите, погодите, — бухтит Петька, — вот поспеет у меня квасок, вы все ко мне пробовать его прибежите, а я еще посмотрю: кому дать, а кому нет.

После обеда у нас — полное солнце, а напротив, в горах Бырранга — черные тучи и, похоже, сплошной проливной дождь. Впрочем, путь наш лежит туда, а потому чаша сия нас не минует.

— Интересно, найдет ли Константин Иванович на этом Неприветливом что-нибудь интересное? И если найдет, то заставит ли и нас ходить туда в маршрут? — размышляет Леша.

— Не бойсь, — успокаивает его Петька, — чего ему там, на Неприветливом, искать, одно название чего стоит: Неприветливое.

— А вот я думаю, что как раз и найдет, — вздыхает Саша. — Все эти озера — сплошная геологическая загадка: глубокие трещины, идущие поперек гор, заполненные водой, разумеется.

— Почему поперек? — спрашивает Петька.

— А никто не знает. Вот Константин Иванович и пошлет нас выяснять, — заключил Леша.

Вечером перед ужином мы с Сашей сняли сети, чтобы, распутав и прочистив их, поставить поближе к лагерю. В большую так ничего и не попалось, всего же было семь рыбин, вернее, даже восемь, потому как из пасти одного из крупненьких гольцов торчал хвост приличного сижка. А Петькино жонглирование ножами даром не прошло: в днище лодки появилась маленькая дырочка, и из нее фонтанчиком бьет вода.

Как ни странно, Константин Иванович вернулся почти вовремя.

— Ну что? — спросил его Петька. — Как там, на Неприветливом, разрезы интересные?

— Сказочные разрезы, — сказал Константин Иванович, снимая сапоги. — Удивительно интересные. Значит, так: если Саша мотор не запустит, ничего страшного — будем втроем ходить на Неприветливое. Там работы — невпроворот. И на пару сезонов хватит. Ах, какие там потрясающие базальты! Нашел я себе укромное местечко под отрицательным склончиком на этих базальтах, так хорошо, так уютно; прохладно, правда, но ведь это...

— Арктика, — солидно сказал Петька. — Здесь вам не Крым и даже не Нарым.

— Так, — сказал Саша, — придется чинить мотор. Выхода нет.

Уже глубокой ночью возле самого нашего лагеря полярный волк гонял песца. Тот боялся волка и боялся нас. Волка, впрочем, больше. Волк же так и не решился приблизиться к нам и, наверное, проклиная нас на своем волчьем языке, скрылся в долине Скалистого ручья.

— Хорошо, что волки так человека боятся, — сказал Петька. — Приятно, что он меня боится, а не я его.

— Всякое бывало тут в Арктике, — сказал Леша. — Мне ребята из ВСЕГЕИ рассказывали, что был у них такой случай. Вывезли по глубокой осени отсюда вот, с Таймыра, весь отряд. Остался один начальник. Все у него было как положено: палаточка, спальный собачий мешок, а из оружия — пистолет Макарова с одной обоймой. И это-то оружие ему вроде для проформы оставили — кого здесь, вдали от побережья, бояться? Ну вот, и вдруг на другой день после отлета вертолета осадила его палаточку волчья стая. Дал он один выстрел в воздух, волки отбежали, сели, сидят — смотрят. Только он засыпать начнет — они к нему. Одного он все-таки застрелил, но к тому времени у него всего один патрон остался. А они, волки то есть, совсем уже близко подошли, метров на двадцать, словно знали, что у него всего один патрон, сели и ждут, когда он заснет. Сняли его через неделю, он поседел совершенно, не спал всю неделю, словом, досталось мужику... А ты говоришь, волк человека боится. Всякое бывает.

— А еще было, — сказал Саша, влезая в свой спальный мешок, — один отряд из НИИГАА уже по глубокой осени долго не вывозили. Так они техника пешком с Бикады в Хатангу послали. Представляете себе? Это же просто какой-то акт отчаяния был... Вот ему, родимому, тоже небось и с волками, и с медведями пришлось встретиться...

Я сразу вспомнил, как мы, работая на Тулай-Киряке, послали ребят на полярную станцию (кстати, эта полярная станция совсем недалеко отсюда, не более пятидесяти километров, причем на нашем же берегу озера), но не стал ничего говорить, сунул нос поглубже в мешок и быстро заснул.