Озеро Таймыр... - 23

30 июля

Константин Иванович с утра опять ушел в маршрут, а у нас опять начались мучения с печкой.

Часа через два мы с удивлением увидели, что он возвращается.

— Берите рюкзаки, ножи, топор, — улыбаясь, сказал Константин Иванович, — я оленя добыл.

— Далеко отсюда? — быстро спросил Леша.

— Нет, километра три, не больше.

— Ура! — закричал Петька. — Идем за добычей!

— А ты останешься в лагере, — остудил его пыл Константин Иванович. — Негоже лагерь без присмотра оставлять.

— Да от кого его тут сторожить? — захныкал Петька.

— Мало ли чего, береженого бог бережет.

Красавец бык (побольше центнера весом) пяти лет от роду (судя по отросткам на рогах) лежал на бережке ручейка в небольшом распадке и широко раскрытыми остекленевшими глазами смотрел в небо, затянутое тучами. В два ножа мы с Константином Ивановичем освежевали его; я топором расчленил тушу, предварительно отрубив голову (хоть и говорят гурманы, что голова копытного — самый лакомый кусок, и на пиршествах у националов ее подают почетному гостю, мы голову всегда выбрасывали, вырезав только язык, слишком много с нею хлопот). Из потрохов взяли только печенку и сердце, все остальное оставили на разживу песцам, канюкам, чайкам и леммингам. Можно, конечно, было бы взять с собою и кишки (делать колбасу), и желудок, да отмывать все это, возиться и, главное, тащить в лагерь три километра страшно неохота. Выбросили также и ноги: выделывать камус нет у нас ни времени, ни возможностей, а варить холодец из лыток — и подавно.

С тяжеленными окровавленными рюкзаками (в каждом побольше пуда) побрели в лагерь. Идти и налегке по тундре не так-то просто, а тут частенько приходилось проваливаться по самое колено (особенно когда под ногой оказывалась леммингова нора); в одном же месте пришлось переходить бойкий и довольно полноводный ручей по ледяному мосту, оставшемуся еще с зимы. К счастью, обошлось без эксцессов, и добычу мы донесли в лагерь благополучно.

Вечером я жарил оленье седло, а ребята тем временем разворачивали рацию. Я уже говорил как-то, что истинная вырезка — это та мышца, которая не несет никакой нагрузки: та, что придерживает брюшину, и вот эта, лежащая в ложбинке между хребтиной и основаниями ребер. Вот из этого нежнейшего мяса я и состряпал жаркое. Затем, взяв в помощники Петьку, повесил вялиться огромные куски оленины (окорока и грудинку) под ледяные таймырские ветра. Так испокон веку консервируют тут мясо без крупинки соли. Главное — чтобы до образования черной, как гуталин, корочки на мясо не попало ни капли воды, ни луча солнца. Никаких мух здесь, слава богу, нет (а там, где они есть, мясо и рыбу надо смазать слабым раствором уксуса — на него не сядет никакое насекомое), и наши враги лишь дождь и яркое солнце. Мы прикатили две здоровенные пустые железные бочки (этого добра по всей Арктике полным-полно), положили на них кусок доски, оставшейся от каркаса (мы брали дерево с таким расчетом, что часть его уйдет на растопку), и на веревках вывесили нашу добычу. Погода для этой акции ну просто заказная: холодно, пасмурно, сухо.

Забегая вперед, скажу, что уже к концу следующих суток все мясо у нас покрылось ровной черной плотной коркой без единой трещинки. И когда один такой окорок мы с Петькой привезли домой, в Новосибирск (а лететь нам пришлось более двух суток по жаре более двадцати пяти градусов), мясо нисколько не пострадало. Когда же мы разрезали его, то под этой защитной корочкой («мясо забыгало», говорят в Сибири) было оно розовое, нежное и практически парное. Мало того, и сама эта асфальтно-черная корка, пропущенная через мясорубку, превратилась в замечательный фарш.

Но вернемся к нам в лагерь, на берег залива Нестора Кулика.

Вечером был у нас праздничный ужин с водкой. Во-первых, отметили мы прибытие («обмыли лагерь», как сказал Саша); во-вторых, обмыли первого оленя; в-третьих, выпили за то, чтобы это наше поле было удачным (в смысле геологическом). Вместе с огромной миской жареного мяса выставил я на стол малосольных муксунов. Однако Петька наотрез отказался их есть: его не устроил внешний вид рыб, и никакие уговоры не помогли.

Ветер между тем набирает силу. Что же, нам это только на пользу: мясо лучше забыгает. Не переусердствовал бы этот ветер: не повалил бы нам палатку и не сорвал бы сети.