11 августа
«Землячок», который натворил вчера мне столько дел, к утру вроде бы стих, но с обеда разыгрался пуще прежнего. Льды действительно унесло в открытое море, и в бухту валом повалил омуль. Но взять его в такой ветер невозможно: выходить сейчас в открытое море — чистое самоубийство.
Рассудив, что в такую погоду вертолет не придет ни за что, отправился я к Кеше: надо договориться о хлебе. Правда, эти хлопоты могут оказаться излишними, если вертолет все-таки придет и Большой Начальник привезет хлеба, ну да береженого Бог бережет. Нынче вечером на закваске поставлю тесто (на дрожжи надежды никакой), а завтра займусь выпечкой.
— Ах, боже ж мой! — ходит и вздыхает Кеша. — Посмотри, Женя, сколь рыбы в сетях: ни одного наплава не видать, чайки кружатся, нерпа кругом так и шныряет. Ведь уснет, уснет же рыбка в сетях, а там, как сикомора[1] на нее навалится, одни скелеты обглоданные доставать будем. Хитрая эта тварь, сикомора, все живое, считай, тут ею питается: и рыба, и птица, и нерпа, и даже олень не брезгует. А она сама питается всем мертвым, что в воду попало. Я раньше шкуры так выделывал: мало-мало обезжирю, потом в воду брошу. Сикомора в момент соберется, весь жир и все мясо подберет. Да только тут глаз да глаз нужен, а то она и ворс весь поест — вынешь из воды кожу, голую как коленка.
Замесив тесто, снял со стены подаренную мне красавицу шкуру, которая высохла так, что звенит. Скатал ее в рулон.
— Вот и довели до ума твой подарок, Кеша, — говорю я, указывая на тугой, как свернутый стальной лист, сверток.
— Это ты погоди говорить «гоп»! — усмехается охотник. — Ты еще ее по-настоящему до ума доведи. Ты, помяни мое слово, еще не один день с ней попестаешься.
И как оказалось впоследствии, Кеша был совершенно прав. Как же намучился я с этой шкурой, пытаясь выделать ее! А так ничего толком и не вышло: шкура гремела, как жесть на крыше.
Собаки слоняются по двору сытые, ленивые, одуревшие от безделья и обильной жратвы. Неподалеку валяются четыре ободранные нерпы — собачий деликатес, но псы даже и не смотрят на него. Лишь изредка кто-нибудь отхватит зубами кусок, и тотчас на него бросаются остальные — начинается драка. Прямо как дети: пока игрушки лежат свободно, никто на них не претендует, но стоит одному ребенку взять какую-нибудь, как она тотчас требуется всем остальным.
— Непорядок, — говорю я и указываю Кеше на собак, — гляди, они у тебя от сытости и безделья вконец одичают.
— Пущай, — лениво кивает Кеша, — придет зима, они свое наверстают. Все тогда до кусочка подберут: и нерп, и моржей... А сейчас, летом, пущай лентяя празднуют... Вот якутня, та собак не жалеет: и зимой, и летом их запрягает. Да разве же можно так?
— А если ты с Преображения больше собак не получишь, чего тогда зимой делать будешь?
— На четырех придется ездить... А чего делать? Кормить их лучше буду, омуля давать, оленину варить... Не пешком же мне капканы проверять... Концы-то у меня — в ту сторону двадцать верст и в ту столько же... Правда, Лешка, сосед мой, он на севере, к Прончищевой бухте поближе промышляет, вот уже пятнадцатую зиму, однако, вовсе один, и без собак живет. Пешком ловушки проверяет — ни полярки, ни пурги, ни медведя, ни черта не боится. Ну да он мужик двужильный, да и опять же это ведь как повезет: и замерзнуть запросто можно, и на мишу ненароком без карабина наскочить...
В лагерь нынче я отправился один: Турпан идти со мной впервые не пожелал. Свернулся клубком, поджал хвост, нос в него уткнул и за избу спрятался. Да, вот даже и псу при таком «землячке» неуютно, а спрятаться у нас негде — в палатки псам вход строго воспрещен... Да и столько мяса, сколько сейчас у Кеши, у нас нет. А плохо мне без Турпана: и скучно, и страшновато.
— Эх ты, — говорю я неверному псу и треплю его огромную лобастую голову, — предатель!
Турпан смущенно отворачивает морду и прячет глаза, словно понимает мои слова (черт его знает, может, и вправду понимает: очень уж он, стервец, умен).
«Землячок» принес с собой довольно сильный холод: вода в ручье покрылась льдом, на море начал образовываться припай. Очень холодно даже в палатке.
Глубокой ночью меня разбудил шум вертолетных винтов. Наконец-то прилетел к нам долгожданный Большой Начальник. Но пока я вылезал из теплого мешка, пока одевался, вертолет, накреняясь вправо, уже начал набирать высоту. А за рулем сидел Юра! Да-да, тот самый дорогой тулай-кирякский друг. Вот какая ужасная обида: даже парой слов не сумел я с ним перекинуться, ничем не смог угостить (да ничего деликатесного у меня, правда, в этот раз и не было, разве что фрикасе из гуся с сушеными белыми грибами). А еще обиднее, что он, видимо, и не подозревает, что сижу я здесь, на мысе Цветкова, а то непременно бы задержался на минуту-другую.
Большой Начальник прилетел один и хлеба с собой конечно же не привез (ах, хорошо, что я, не очень-то надеясь на него, поставил тесто). И вообще никаких продуктов он с собой не захватил, кроме большой плитки шоколаду, но зато привез замечательный кассетный японский магнитофон на батарейках, который он собирается использовать в работе на обнажении как диктофон, вместо общепринятого у геологов полевого дневничка-пикетажки.
Свободное копирование
