Центральный Таймыр - 38

21 июля

Люся проснулась от того, что спать ей мешал кирпич (так она поначалу подумала), засунутый в спальный мешок. Но это был не кирпич (стали бы мы везти его из Хатанги и Косистого специально для того, чтобы подшутить над милой виновницей в день ее рождения!), это были шахматы, преподнесенные прекрасной имениннице в подарок (она — заядлая шахматистка). Но на этом сюрпризы и подарки отнюдь не кончились. Выйдя умываться, Люся увидела на нашей радиомачте флаг, издалека очень напоминающий Андреевский[1] — это Эдик с вечера поднял на мачте красивую косынку, цвета которой были подобраны заранее.

У основания же мачты лежала в обрамлении полярных маков плитка шоколада, здесь же была намалевана надпись: «Люсе в день рождения от таймырских зайцев!»

За завтраком Лев Васильевич от имени всего отряда тепло поздравил Люсю и преподнес ей подарок — нефритовый кулон на цепочке белого металла — и, по своему обыкновению, добавил нечто интересное, хотя и не имеющее отношения ни к нашему отряду, ни к Таймыру, ни ко дню рождения Люси:

— По древним поверьям, сей камень предохраняет от дурного глаза, приносит счастье и здоровье, особливо ежели болят почки или что-нибудь по дамской части. В Китае, например, этот камень искони ценился дороже золота. С помощью его отдельные люди там достигали необыкновенной силы и высоты духа, могли не только общаться с теми, кто навсегда ушел от нас, но и с теми, кто еще придет много веков спустя. Так что носить его на виду было просто опасным безрассудством — могли прибить в любой момент за мое поживаешь...

— Ой! — испугалась Люся и закрыла лицо руками.

— Но поскольку в нашем отряде китайцев нет и никто общаться с духами, насколько я знаю, не собирается, — продолжил торжественно Лев Васильевич, — можешь носить его на полное свое здоровье и ничего не опасаться.

Валера с Эдиком, а также Лев Васильевич (в одиночку) ушли в маршруты. Причем Лев с Эдиком прихватили с собой карабин, а Валера — мелкашку, так что, я думаю, пошли они не столько в маршрут, сколько за подарками Люсе и мясом к именинному столу.

— Торжество намечаю к шести часам, — предупредил их я, — а потому категорически рекомендую быть к этому времени в лагере.

Целый день мы с Натальей Ивановной, Наташей и самой именинницей хлопочем, готовя праздничный ужин. Как назло, прямо в проем нашей кухонной палатки дует ветер, гасит примуса, не давая работать.

Вскоре пришел грустный и весь какой-то усталый Лев Васильевич и принес Люсе в подарок полную шапку цветов, но более — ничего.

— Ничего, — развел он руками, — то есть категорически ничего. Видел я, правда, крошечного зайчонка в ладонь величиной, часа полтора за ним с курткой бегал, хотел живой подарок преподнести. Умаялся до темноты в глазах, а результат... — Он опять развел руками. — Прямо мультфильм «Ну, погоди!», и я вместо Волка в главной роли.

— И результат тот же, — засмеялся я.

В шесть часов вернулись из маршрута ребята, и тоже совершенные пустые и грустные.

— Даже и не видели ничего, — махнул рукой Эдик. — Только полярного волка. Да и то — краем глаза.

— Я сперва ничего не понял, — сказал Валера, — сбоку стремительно мелькнуло что-то серое, огромное... Просто какое-то движение, и все! Я даже подумал: показалось, потом подбежали мы к той лощине, где это движение видели, смотрим: огромные следы в мшанике и прямо у нас на глазах они водой заполняются. Выскочил я на холм, все в округе осмотрел — нигде ничего. Вот и поохоться на них после этого...

— У меня тоже ничего, — грустно усмехнулся Лев, — видно, день нынче такой. Несчастливый...

Праздничный ужин удалось начать только в девятом часу вечера (все из-за этого ветра). Мы выжали все, что смогли, из наших продуктов и наших способностей, так что стол вышел совсем неплохим, даже, пожалуй, праздничным. Главным украшением его (не считая, правда, самой именинницы и моря цветов) был огромный пирог с гусиной печенкой и торт с кремом (совсем непросто было испечь его в наших условиях), а также глинтвейн, сваренный лично Львом Васильевичем из спирта, сухофруктов и специй. Тостов было превеликое множество: пили за саму именинницу, ее успехи, здоровье, удачу, характер, внешний вид и т. д. и т. п. Потом пили за ее мужа, сына, родителей. Потом пили за что-то еще, а вот за что, убейте — не помню. Вообще после тоста за родителей я помню все смутно, отрывками. Помню салют из двух ракетниц в честь именинницы, который носил почему-то спортивный характер: все по очереди соревновались, чья ракета улетит дальше и дольше продержится в воздухе. Помню самый роскошный подарок для Люси и для всех нас: два маленьких костра, которые мы жгли неподалеку от кухонной палатки. На костер пошли обрезки от каркасов, на которых крепятся наши палатки, пара ящиков из-под продуктов и какая-то мелкая щепа, неизвестно откуда добытая Валерой. Как завороженные смотрели мы на оранжевые с голубым отливом язычки пламени, которые плясали по жалким головешкам, и от древесного дыма у всех нас сладко кружилась голова. Да, для того чтобы в полной мере оценить что-то (например, прелесть открытого огня), надо хоть ненадолго лишиться этого.

Это пиршество, эту идиллию разрушил все тот же Валера: он зачем-то принес свои промасленные ватные штаны и кинул их в огонь. И сразу все вокруг наполнилось вонью и смрадом. Я сказал по этому поводу какую-то грубость и ушел спать. Все были еще пьянее, чем я, а завтра у нас в девять сеанс связи — мне же и будить их да еще и завтрак готовить. К сожалению, так и не удалось восстановить впоследствии, что за грубость я сказал и сказал ли вообще ее (может, мне все это почудилось спьяну), а может, просто никто не обратил на мою грубость внимания, как узнать это теперь?! Засыпая, я все еще опасался, как бы наши восторженные гости на празднике не подожгли лагерь, хотя и сам был ненамного трезвее их.