Колыма - 34

17 июля

По-прежнему сеет мелкий дождик и дует сильный северный ветер. Крепко похолодало, и на вершинах сопок выпал снег. Нас окружают теперь величественные снеговые вершины.

Коптильню топить мы бросили. Все равно все вокруг так отсырело, что дым, смешиваясь с парами воды, образует лишь самую обыкновенную сажу, а никакого копчения не происходит. Ночные дежурства Саня отменил: опасность для нас может представить только медведь, но мы надеемся тут на Басино чутье.

Рано утром меня разбудил звонкий комариный писк. Ура, опять возвращается тепло! (Вот уж никогда бы не думал, что стану радоваться комарам.) Ах, колымский комар, сколько говорили мы о нем в дороге, у костра, на рыбалке, на охоте, на работе, на отдыхе! Нынешний сезон не из самых комариных, но и не из скудных, так, средненький. Мы давно уже адаптировались к нашим повседневным кровопийцам и почти не обращаем на них внимания.

— Если комара бьют, — говорит мудрый Саня, — значит, комара нет. Если он есть, бить его уже бесполезно.

Юра, большой любитель всяких кровавых и экстравагантных историй, тут же рассказал несколько ужасных случаев о людях и животных, насмерть заеденных комарами:

— У здешних туземцев искони эта казнь считалась жестокой (казнили ею чаще всего белых пришельцев) — голого человека привязывали к дереву (в тайге) или к нартам (в тундре), и несчастного комар заедал насмерть за несколько часов.

— Ну да? — в ужасе округлил глаза Колька. — Неужто правда насмерть?!

— А ты попробуй, разденься да посиди часок-другой на солнышке где-нибудь в тихом месте, — усмехнулся Юрка.

— Ну уж нет, — ежится Колька, — вот бы придумали ученые чего-нибудь такое, порошок какой-нибудь, что ли, или, может, лучше вывели бы птичку, чтобы всего комара подчистую извести! Вот это было бы дело!

— Ну и чего хорошего? — пожимает плечами Гена. — Хариус бы изо всех рек сразу исчез, основная же его пища — комар; следом за ним исчез бы ленок — он хариусом питается. Вот уже мы с тобой и без рыбы. Потом...

— Не один ты такой умный, Колька, — встрял в разговор Саня, — эта проблема человечеству давно покоя не давала. И вот был изобретен такой порошок — ДДТ, или просто дуст; назвали его было даже панацеей от всех неудобных насекомых... Изобретатель дуста, между прочим, за него Нобелевскую премию получил, а чем дело впоследствии кончилось, знаешь?

— Чем? — спросил заинтригованный Колька.

— А тем, — продолжал Саня, — что насекомые-то со временем к дусту худо-бедно приспособились, а вот человек — нет! Дуст же этот, попав в человеческий организм с растениями, рыбой и даже мясом диких животных, никоим образом удален, оказывается, оттуда быть не может. Вот тебе и борьба с комарами!

— А с Нобелевской премией что? — вдруг заинтересовался Юра. — Вычли ее у лауреата или нет?

— Да нет, — засмеялся Саня, — премии не вычитают.

— А я бы вычел, — жестко сказал Юра, — да еще бы и оштрафовал в придачу.

— Ну, тогда пусть бы научили комаров питаться травой, а не человеческой кровью, — не унимался Колька.

— Да они и так питаются травой, — засмеялся Гена.

— Как травой?! — вытаращил глаза Колька и хлопнул у себя на шее толстого, уже напившегося кровью комара.

— А так, — пожав плечами, сказал Гена, — это же не комары сосут у нас кровь, а комарихи. И не для питания им кровь наша нужна, а для продолжения рода. Может, и удалось бы какому-нибудь укротителю приучить комаров питаться тем, чем ему (укротителю) хочется, но отучить живое существо воспроизводить свой род, выводить потомство, невозможно, так что, Колька, придется терпеть.

— Да, — вздохнул Юра, — это и правда невозможно. По себе знаю...

— Чего ты знаешь? — не понял Колька.

— Что знает, то знает, — вмешался в разговор Саня, — а борьба с комарами — дело и вправду тяжелое. Сейчас пошли другим путем: отпугивают их от человека. Все «дэты», диметилфталаты и прочая гадость именно на этом принципе и основаны, на отпугивании комаров. Но, по-моему, от всей этой гадости человек страдает больше, чем комар.

— Как хотите, — сказал я, — а мне, например, при сильном комаре спать гораздо приятнее.

— Вот извращенец! — показал на меня.пальцем Юра.

— Но только в пологе, конечно, — продолжал я, — лежишь себе, а вокруг беснуется и пляшет эта нечисть, в бессильной ярости бросаясь на марлевые стенки, а сделать тебе ничего не может; ты же ощущаешь просто блаженство комфорта и безопасности. Ну а звон этот и гул меня, например, усыпляют лучше всякой колыбельной.

— Да уж тебя-то усыпить, — смеется Гена, — не диковинка. Тебе и рев вертолетных винтов — колыбельная.

— Нет, правда, — продолжал я, — ведь если спишь в дырявом пологе или вовсе без него, раздражают не сами укусы, а звон его, мерзавца, над самым ухом да ожидание укуса. Ну а в пологе лежишь и думаешь: «Звени себе, милашка, мне даже приятно»...

За трое суток мелкого нудного дождя наша речка опять прибыла, хотя и не так сильно, как в прошлый раз. Тем не менее все наше имущество опять мы эвакуировали с острова на высокий (относительно, конечно) берег. К обеду в облаках стали появляться обширные дыры (не обманул комар!), сквозь которые временами стало выглядывать солнце.

Гена, Юра и Колька ушли к соседям печь хлеб (сегодня нужно сделать две выпечки), а мы с Саней остались хлопотать по хозяйству.

Вечером пришел Колька, чтобы передать нам от Евсеича приглашение опять сыграть в преферанс. И, кроме того, он, Колька, сообщил нам ужасную новость: Евсеич угостил их банкой болгарских помидоров и затем потребовал пятьдесят копеек (ах он Бандера! Можно ли быть таким жлобом в тайге?!). От игры категорически отказались и вообще между собой решили больше по возможности никаких отношений с ним не поддерживать.

— А что, Саня, — задумчиво говорю я, — ведь вполне может быть, что те четыре банки сгущенного кофе с молоком, что я у него выиграл в прошлый раз, он записал в счет Гениного гонорара за починку рации. Дескать, тому показалось мало двух банок... Представляешь, как некрасиво получится!

— Да, — вздыхает Саня, — с Евсеича это вполне может статься.