Еще в 1935 году меня вызвали в центральную контрольную комиссию, которая тогда стала называться "Партконтроль". Президиум состоял из трех человек, одним из которых был Ярославский. Сейчас я уже не помню фамилий, меня вызвал другой член президиума (кажется, Катаев) и сказал, что он вызвал меня по ходатайству Хусти. Я не смутился и рассказал ему всю мою историю. Когда я сказал, что ГПУ осудило меня, даже не допросив, он не хотел поверить и вызвал третьего члена президиума комиссии, которого, если я хорошо помню, звали Морозовым. Он заставил меня снова повторить все, и тот тоже не хотел поверить. Из этого споря я понял, что даже президиум контрольной комиссии партии не знал о методах работы ГПУ. Разбиравший мое дело член президиума все время, пока я там находился, очень нервничал, даже весь вспотел, и лицо у него было красное. В конце концов мы договорились, что он направит меня в Верховную прокуратуру к Вышинскому. Это было в 1935 году, когда я уже устроился и снова работал в тресте. Когда я вошел в прокуратуру, то в комнате было два служащих, которые о чем-то возбужденно спорили, и как мне послышалось, речь шла о Зиновьеве. Кажется, тогда начались серьезные нападки на него.
Вышинский выслушал меня и сказал:
- Понимаете, когда вас осудили в 1925 году, то в органах ГПУ прокуратура не работала, и в те времена, безусловно, имели место перегибы.
Он вызвал одного из начальников отдела и дал ему указание выслушать меня и пересмотреть мое дело. Прошло несколько недель, и я начал интересовался, как идет решение моего вопроса у этого прокурора. После этого меня вызвали к одному из заместителей Вышинского по фамилии Катанян. На столе у Катаняна лежала пачка каких-то бумаг, и когда я вошел, он начал их перелистывать. На обложке папки было написано: Фрида Гардош, из чего я понял, что в ГПУ на меня не было даже заведено дело, а все было решено келейно. Катанян откровенно признался, что видит эти бумаги в первый раз и ничего сказать мне не может. Он просил меня спокойно ждать, пока посмотрят мое дело. Время шло, а мое дело все никак не рассматривали.
В то время к Вышинскому направили одну эмигрантку венгерку, жену Марковича. Ее работа заключалась в том, что Вышинский указывал ей несколько дел, по которым она должна была интересоваться у прокуроров и торопить их с рассмотрением, и если нужно, докладывать Вышинскому, в какой стадии находится дело. Эта Маркович в Венгрии была швеей и работала на фабрике нижнего белья, где она вступила в партию. Вместе с мужем она эмигрировала в Вену, а потом в Советский Союз, где также работала на швейной фабрике. Ее муж еще в 1920-х годах умер от туберкулеза, а она продолжала жить в Москве с дочерью и восьмидесятилетней матерью. Я познакомился с Маркович через жену Вантуша, и она пообещала, что поможет мне снова попасть на прием к Вышинскому. После ее звонка я снова пришел. Увидев меня, Вышинский воскликнул:
- Опять этот Сабадош здесь.
Так хорошо он меня запомнил. Он опять вызвал своего подчиненного, который сказал, что я признал свою вину. Услышав это, я возмутился и, как ни пытался сдержать себя, заявил:
- Это ложь. Я никогда не признавал и не могу признать вины, потому что я не совершал никакого преступления ни против партии, ни против советской власти.
Прокурор вышел, а Вышинский сказал:
- Послушайте, вы юрист, я тоже юрист, давайте говорить с вами на юридическом языке. Вас осудили, прошло уже десять лет, вы отсидели срок, теперь не целесообразно ворошить ваше дело. Докажите вашим трудом, что вы честный коммунист.
После этого я, конечно, понял, что бессмысленно что-либо предпринимать по моему делу. Вышинский был социал-демократ, поляк по происхождению, и примкнул к большевикам позже. Через горы трупов он достиг высокого поста генерального прокурора, а затем при Сталине до ранга заместителя Председателя Совета Министров. Он сказал мне, что в 1925 году в ГПУ были перегибы, потому что в то время в ГПУ не была представлена прокуратура, однако в 1937 году, когда прокуратура уже была представлена в ГПУ, были расстреляны без вины тысячи партийцев.
Мне всегда была антипатична личность Вышинского. Его дьявольская рука участвовала в страшных бойнях 1936-1937-1938 годов. Я уверен, что по его инициативе в Советском Союзе отменили смертную казнь и по этому случаю увеличили наивысший срок наказания с 10 до 25 лет. Однако в скором времени это положение изменили и вновь ввели смертную казнь, однако наивысший срок заключения не снизили.
При Вышинском ввели смертную казнь за преступления против собственности. Я думаю, что тогда Советский Союз был единственной страной в мире, где за преступления против собственности выносили смертные приговоры.
Свободное копирование
