В начале следующего дня лейтенант Смирнов прозрачным эзоповым языком, с приличествующими ситуации недомолвками доложил комбату, что осталось «на передке» после эвакуации 37 активных штыков. Значит, потеряли вечером половину! Попробуй тут продержись белым днем, можно сказать, у немцев на виду!
Рональд в точности не узнал и после войны, какими средствами подслушивания наших полевых телефонных переговоров обладал вермахт уже в 41-м году. По всей вероятности, средства были эффективны. По соображениям тактическим, противнику, возможно, не всегда бывало выгодно раскрывать нам свой источник информации, то есть сразу реагировать на подслушанное. Но в ситуациях напряженных немцы, пользуясь нашей телефонной неосторожностью, принимали решительные меры сразу. Так, верно, получилось и тут, когда полковой штаб пооткровенничал с форпостом.
Последовал уничтожающий огневой налет. Конца ему, казалось, не будет. Разумеется, телефонный аппарат заглох сразу. Попытки восстановить связь, иначе говоря, соединить порванный во многих местах открытый провод, были безнадежны, и Рональд запретил связисту ползти на смерть. Лейтенант Смирнов, раненный осколком в бок, находился в полубеспамятстве, поили его из лужи. Этой же влагой пополнили кожухи обоих станковых пулеметов. Поспели те как раз к самой немецкой атаке. Ее вполне можно бы отнести к разряду «психических». Правда, здесь немцы не шагали в полный рост с папиросками в зубах, а стремительно рванулись из-за гребня сопки Песчаной и сбегали с пригорка пригнувшись, только кое-где вскидывая автоматы для стрельбы. Так возникли перед русскими две неровных цепочки серо-зеленых движущихся фигурок-мишеней. Оба русских пулемета сработали молниеносно. Ни одна фигурка не успела даже отдалиться от песчаной гряды: все остались почти у самого подножия сопки.
Тут же возобновилась артиллерийская и минометная обработка форпоста. Немцы старательно, прицельно выковыривали минами затаившихся в ямках и углублениях пехотинцев, особенно пулеметчиков. Попаданием мины среднего калибра один пулеметный расчет был уничтожен. Сам пулемет тоже. В распоряжении Рональда оставался десяток боеспособных стрелков и один пулеметный расчет. С этими силами они выдержали три повторных атаки.
После очередного артиллерийского налета погиб наводчик второго пулемета. Управлять уцелевшими тремя-четырьмя стрелками стало бесполезно. Держались они в разрозненных, не связанных друг с другом ячейках и ямках, каждый понимал: дело — к финишу!
Остается подороже продать свою жизнь. В голова Рональда отчетливо, внятно, будто чьим-то чужим голосом, повторялось или, как выражаются психологи, персеверировало одно неприличное словцо, фонетически близкое к блатному словечку «капец».
Роль полкового помначштаба, прикомандированного к наступающей группе, для него кончилась: группы уже не существовало. Осталось теперь выполнить до конца функцию рядового российского солдата, «одиночного бойца», как говорится в уставе...
Раньше, на всех учениях и командирских занятиях он, бывало, выходил отличником на стрельбах и особенно дружил с максимом: знал его норов, быстрее всех разбирал, смазывал и собирал, заботливо набивал сальники, строго соблюдал положенные по наставлению зазоры, и в результате не раз видел свои мишени на доске почета.
Старательно высмотрел он маршрут для броска к пулемету. До него — шагов сорок. Пустился в этот путь, разумеется, ползком. Вжимался в каждую рытвинку, маскировался каждой метелкой болотных трав, каждой вывороченной минами дерниной...
Перекатился наконец в ямку с пулеметом, увидел у орудия чумазого негра с оскаленной пастью и ледяными глазами. Уцелевший второй номер! Он держал в руках конец пулеметной ленты и выравнивал патроны в гнездах. Другим концом лента вбегала в приемное окно максима. Убитый наводчик лежал вниз лицом, чуть в стороне: живой успел отодвинуть тело мертвого товарища, чтобы самому заменить его у прицела. От горячего пулемета шел легкий парок из переднего отверстия в кожухе, наполовину или даже на две трети пустом. Вдобавок, пароотводный шланг вовсе отсутствовал. Пулеметчики, видно, потеряли его, меняя позицию.
— Здорово, друг! Неужто... последняя? — Рональд указал на ленту.
— Еще один короб с непочатой лентой. Да с пол-ленты здесь заряжено.
— Ты — вторым номером был? Вот я к тебе на подмогу и переполз. Наводчиком буду. Сумеешь, коли понадобится, маховичком прицела помочь рассеиванию?
— Еще спрашиваешь! Аль не видишь, сколько мы их тут с Иваном накосили?
— И еще накосим! Какой прицел стоит?
— Три.
— Ну, кажется, опять немец зашевелился! По местам! Внимание! Огонь!
Как только Рональд ухватил рукояти, приподнял предохранитель, нажал большими пальцами спуск и плавно повел смертную струю слева направо, целясь в ноги и в пояс наступающим, напарник его, одной рукой направляя бег ленты, другой взялся за маховичок прицела, у самых глаз Рональда. Мягко, осторожно он крутил взад-вперед маховичок, всего на малые миллиметры рассеивая этим свинцовую струю в глубину строя бегущих, подкашивая задних, когда передние уже валились кто навзничь, кто вперед головами...
Рональд успел осознать, что головы эти — в большинстве — белокурые. Еще несколько одиночных винтовочных выстрелов раздалось с нашей стороны по тем немецким солдатам, кто еще полз вперед или ковылял назад... Рональд с напарником стали менять ленту, но обжигали руки о горячий кожух. И белая струя пара предательски выдавала их позицию, превращаясь в легкое облачко над ямкой-гнездом.
Не одним слухом, а всем телом Рональд ощутил космической силы удар, разрыв, осыпавший задний край выемки. Ноги пулеметчиков накрыло влажной земляной осыпью, острая нитропороховая гарь заполнила легкие, а главное, последние следы воды в отдаленной лужице смешались с грунтом. Остудить пулемет стало вовсе нечем. Мелькнула мысль, что ствол, если случится еще стрелять, должен прийти в негодность. И хорошо — не будет от него немцам пользы! Голова сделалась пудовой, руки не хотели браться за рукояти, сильно тошнило. Смутно осозналось, что снова бьет артиллерия, и опять слово, означающее близкий «капец», откуда-то со стороны, не внушив никакого страха, прозвучало очень внятно. Но в глазах, сквозь прорезь щита, мельтешило там, на сопке Песчаная, что-то необычное, непонятное. И вдруг Рональд Вальдек, еще ничего толком не поняв насчет творящегося впереди, почувствовал, что от него лично ничего больше не требуется... Возникло чувство какой-то освобожденности от груза забот и ответственности. Можно закрыть глаза и отдаться течению реки жизни и времени, и смерти, на волю высшую, освобождающую. Может, это и есть она сама — смертынька наша? Ничего! Не страшно!
Потом он не то увидел, не то вообразил нечто поразительное, совсем неправдоподобное. Очень молодой и стройный, как с плаката, человек в пилотке и новеньких, начищенных яловых сапогах промелькнул слева от ямы, не нагибаясь, в стремительном беге. Потом такая же фигура — справа. Только спина и затылок мелькнули... И пришло полное забытье.
Свободное копирование
