От некоторых русскоязычных иммигрантов, имеющих детей школьного возраста, нередко можно было слышать неудовольствия в адрес американской системы обучения. Многие родители, прошедшие через советскую школьную систему, привыкли верить, что в обязанности учителя входило не только давать знания ученикам, но и заниматься их воспитанием. Как известно, советская педагогика базировалась на принципах активного формирования "строителя коммунизма" начиная с детсадовского возраста.
Отсутствие какого-либо элемента манипулирования сознанием учеников в американских школах часто воспринималось в иммигрантских кругах как дефект американской образовательной системы. Один наш знакомый, бывший советский учитель, так негодовал, видя несовершенство американской школы, что с первых же дней своего пребывания Америке поставил целью научить американцев, как надо правильно строить школьное обучение.
Более близкие нам по духу люди жили в Боулдере, небольшом университетском городке, расположенном у подножья Скалистых гор, в 30-и милях от Денвера. Некоторые из них до переезда в Америку работали в научно-исследовательских академических институтах Москвы и других крупных городов и имели репутацию специалистов международного класса. Их профессиональные интересы лежали в области таких наук как геофизика, математика и физика.
Первая встреча с Анатолием Левшиным. и его женой Людой (геофизиками по специальности) произошла вскоре после нашего приезда в Денвер. От своей подруги Наташи., уже несколько лет жившей в Чикаго, Соня узнала о семействе Левшиных, с которыми была знакома еще в Москве. Вместе с Костей они отправились в Боулдер на выступление Е. Евтушенко, приглашенного местным университетом. Костя в то время ездил на шикарной спортивной машине арки "МАЗДА", в которой, кроме водителя, помещался еще только один пассажир. Поскольку троим разместиться в салоне было невозможно, то я остался дома, хотя и предлагал лечь в багажник, что вызвало у Кости категорическое возражение. Действительно, ради встречи с Е. А. испытывать такие неудобства не имело смысла, тем более, что я никогда не считал себя поклонником его таланта. Мне еще была памятна небольшая стычка, произошедшая однажды между нами в Москве в доме общих приятелей. Насколько я помню, никакой серьезной причины для ссоры не было, но меня страшно раздражало угодничество и подобострастие, с которым окружающие воспринимали каждое слово популярного трибуна. Мне показалось унизительным такое заискивание, и я не счел нужным скрывать свое отношение к этому.
На вечере Соня встретилась с Анатолием и Людой, которые появились в Америке гораздо раньше, чем мы. Они перебрались сюда вслед за своими детьми. В связи с этим я хотел бы привести очень милое четверостишие, сочиненное нашим общим приятелем Львом Островским:
Ведь мы неплохо жили
На том, на Старом свете,
Пока на этот, Новый,
Нас не сманили дети.
В Боулдере Левшины купили двухэтажный кондоминиум, и по уикендам мы часто навещали их. Летом мы обычно отправлялись гулять в горы, которые находились от их дома буквально в нескольких шагах, зимой ездили кататься на лыжах. В России Люда с Толей, также как и мы, принадлежали к одному и тому же кругу интеллектуалов, для которого было характерно оппозиционное отношение к властям, сочувствие диссидентскому движению, ориентация на моральные и нравственные идеалы цивилизованного мира, а также восприятие науки как общечеловеческой ценности. Чрезвычайно популярным среди интеллектуалов того времени был такой вид летнего отдыха, как путешествие на байдарках и плотах, позволяющий оторваться от городской суеты и испытать радость жизни, приближенной к природе. Поэтому неудивительно, что у Левшиных и у нас обнаружились сходные жизненные позиции и часто совпадающие политические оценки. В их доме мы познакомились с Толиными коллегами Костей Наугольных, заядлым горнолыжником, и Львом Островским, ставшими в последствие постоянными участниками наших праздничных встреч. Все они писали стихи, как бы следуя традиции того молодежного течения физиков-лириков, что процветало в студенческие годы в нашем поколении. Потоки своего поэтического творчества сначала они старались дозировать, но по мере нашего сближения темп нарастал, и потом уже ни одно застолье не обходилось без их виршей. Соня как профессиональный знаток поэзии иногда давала им советы, которые обычно принимались весьма трепетно.
Насколько я себе представляю, в России привычка произносить стихотворные приветствия по какому-либо случаю широко распространилась в советское время. Тяга к любительской поэзии стала настолько повсеместной, что для определенного круга людей стихотворство превратилось в своеобразную визитную карточку некоего псевдокультурного уровня. Не зная профессиональных критериев литературной поэзии, многие стихотворцы тешили себя мыслью о возвышенности собственной натуры, приходя в восторг от простого умения зарифмовать несколько стихотворных строк. Как известно, кое-кто из советских деятелей, включая Ю. Андропова и А. Лукьянова, любили выставлять напоказ свой "поэтический дар", представляя его окружающим как знак особой интеллектуальности. Я думаю, что эта странная особенность, сформировавшаяся у людей, долгое время находившихся под властью тоталитарного режима, стала результатом воздействия пропагандистского пафоса героики и побед, для выражения которых требовался возвышенный слог. Его и находили в короткой и хлесткой рифмовке. Многим советским людям эта ложная тональность глубоко запала в душу и до сих пор бередит память об ушедших в прошлое первомайских и ноябрьских ликованиях.
Мне больше по душе грузинская традиция приветствовать гостей тостами. Как известно, произносить тосты - это целое искусство, культивируемое в Грузии с давних пор. В грузинских тостах нет ни ритма, ни рифмы, но поэтическое звучание этих речей подчас достигает такого эмоционального накала, что не может не взволновать любого присутствующего. Ну а мотивы народной мудрости, без которых не обходится ни один грузинский тост, обычно придают речитативу особенную торжественность.
На православное Рождество или старый Новый год вся боулдерская компания собиралась у нас в доме. Соня любила эти сборища и тщательно готовилась к ним, придумывала разнообразные красивые подарки, сопровождая их изящными поздравительными текстами. Иногда во время вечера она читала что-нибудь из Пастернака или Бродского, ну а присутствующие поэты не скупились на свои собственные сочинения. Обычно елку я устанавливал в канун католического Рождества, т.ч. атмосфера рождественских праздников, горячо любимых в Америке не только детьми, но и взрослыми, воцарялась в нашем доме почти до середины января.
Однако жизнь наших друзей Левшиных внезапно омрачилась болезнью Люды, которая вскоре, к нашему великому огорчению, ушла из жизни. Толя тяжело переживал утрату и одиночество, но судьба уже приготовила ему другую спутницу жизни, Сонину подругу Марианну, которая к этому времени тоже потеряла мужа. Новый брак оказался счастливым, и мы были рады, что эти два достойных человека нашли друг друга. Гостеприимная Марианна использовала все свое обаяние, чтобы сохранить Толиных старых друзей, среди которых нашлось место и нам. Наши встречи продолжались, хотя прогулки в горы стали редкими, с возрастом исчезла легкость на подъем. Марианну в детстве учили музыке, поэтому она продолжала музицировать: играла на пианино, которое появилось одновременно с ее приходом в Толин дом. Однажды в канун Нового года нам был устроен замечательный концерт, где Марианна исполняла свои любимые произведения русских и западных классиков.
У Марианны были очень близкие отношения с ее сестрой Маргаритой, эмигрировавшей из России еще в 1970-х годах. После падения советской власти Маргарите удалось организовать переезд в Америку остальной части многочисленного клана, что и воссоединило разрозненную семью. Свою американскую жизнь Маргарита начинала в Сарасате (Флорида), но после заработанной пенсии оставила научную работу и переехала в Денвер, где вышла замуж за американского фермера. Главной ее страстью стало сочинение стихов (как она выражалась, делает это потому, что "у нее поет душа"). Она периодически печаталась в местной русскоязычной прессе и даже издала свои сочинения отдельной книжкой. Маргарита стала неотъемлемой частью Левшинского быта. Мне казался странным ее воинствующий атеизм, отрицавший даже дух христианства.
Свободное копирование
