Одна жизнь - 148

 001_A_015_Deda Vova (11-05)

 Да, вот хочу рассказать - вспомнил один эпизод, пока вспомнил - рассказать... Итак, вот я учусь в этом учительском институте. У нас появился парень - вернулся с фронта и пришёл в институт. Я не помню ни имени, ни фамилии его, но он играл на струнных инструментах. И он организовал оркестр струнный, свой институтский оркестр, и набрал, пригласил туда почти всех ребят, причём почти никто ничего не умел играть - а он умел. И в том числе пригласил и меня, а я ему говорю: "Да слушай, я в этом ни бум-бум". А он говорит: "Ничего, будешь играть на контрабасе". Контрабас - это такая огромная балалайка: вот форма балалайки трёхугольная, но огромная такая, выше меня ростом, я её на плече таскал. Я говорю: "Так я же ноты только знаю, вот написать даже могу гамму, но не соображаю ничего". А он говорит: "Не надо. Я тебя научу... мы будем изучать цифровые ноты, и ты научишься. Твоё дело - нужно будет только отбивать такты, ты не будешь играть, так, впрямую не будет" - "Ну, давай".

 И действительно я научился играть на этом контрабасе, по нотам, по цифровым нотам. Там через какое-то количество тактов я вёл "бум", "бум" по нужной струне. Там три струны, по-моему, было...

 А где мы брали медиаторы, вот интересно: в институте стоял старый-престарый рояль ободранный, там уже, струн, по-моему, не было, но на клавишах были вот эти пластины, которыми покрыты клавиши, костяные пластины, белые которые. Значит, отламывали пластину, её напильником затачивали - получался великолепный медиатор. И вот у меня была пара таких медиаторов, и когда у нас были эти самые танцы, я играл. Мы на сцене сидели - нас там пять-шесть человек было - и я играл. Я стоя играл. Они все - сидя, а я стоя играл, потому что на этой балалайке, на контрабасе нужно было играть стоя. Играл стоя...

 Больше того - нас даже приглашали... мы даже как-то в театре играли. И вот через весь город... ну, что значит - через весь город? Это от института до театра там - километр; пешком, конечно, никакого транспорта не было - мы шли туда, вот, я нёс на плече эту огромную балалайку - но вот мы играли там тоже на танцах. Но никаких сольных таких концертов у нас не было, мы играли на балалайках иногда, к нам, что называется, "на огонёк", вот на вечер, приходили ребята, не учащиеся в институте, некоторые из них умели играть.

 Ну, вот, скажем, я играю - а мне хочется потанцевать. Я иногда говорю: "Слушай, иди, поиграй за меня, а я хоть потанцую одну вещь". Ну, он вылезал на сцену, всё было очень просто... Поскольку он умел играть... я забыл, как его зовут. Это был грек по национальности, грек, родители которого ещё Бог знает когда были сосланы, чуть ли не до революции - не знаю. Он был старше меня на несколько лет, его в армию не брали, очевидно, из-за того, что он грек. Я не знаю, знал ли он греческий язык, думаю, что нет, но он был великолепный парень. Ну, он был старше меня - я не знаю - лет на пять-шесть, но в том возрасте, в общем, разница как-то ощущалась. Конечно, когда с войны вернулся, уже никакой разницы не ощущалось, но мы и до войны с ним были в хороших отношениях. Не то что друзья, не то что приятели, в домах друг у друга не бывали, но при встрече здоровались, обменивались там какими-то словами - "как жизнь", туда-сюда... Он работал там где-то - я даже не знаю. Он играл. Он приходил к нам, он был не женат, искал невесту, наверное. Но он приходил - красивый парень такой - и он, значит, становился за мой контрабас, а я шёл потанцевать, так что вот, умел играть. Сейчас, конечно, мне ничего не сыграть на этой балалайке, я ничего не помню, а вот там играл.

 И вот однажды маме пришло какое-то письмо странное. Открыли мы это письмо, а в письме... То есть это конверт, а там письмо, а в письме написано: "Уважаемая Ревекка Борисовна Фелинзат! Сообщаем Вам, что приказом по 612-му стрелковому полку от 20 августа 1943 года Ваш сын награждён медалью "За отвагу". Мы не знаем, жив он или не жив, если жив, то где его местонахождение...". В общем... вот не помню дословно.

 Очень жалко, я так жалею, что я эту бумажку отдал в военкомат, но, короче говоря, вот пришла бумага, что я награждён медалью "За отвагу" приказом от 20 августа - а меня ранило 12 августа. То есть через восемь дней после того, как меня ранило, меня приказом по полку наградили медалью "За отвагу". Надо сказать, что я помнил и сейчас помню, что после боя 7 августа, вот когда началась эта заваруха вся - очень сильные бои, вот я рассказывал, когда нас бросили, совершенно неподготовленными, как я потом выяснил, для того, чтобы задержать немцев, чтобы немцы не могли перебросить под Курск свои войска; начались очень тяжёлые бои, потому что мы были совершенно не подготовлены к боям, но нам сказали, что это наше наступление, мы были воодушевлены, потому что всё время ждали, когда же, наконец, мы перейдём в наступление. Мы все считали, что надо переходить в наступление, мы немцев разобъём, подъём был действительно сильный такой... И мне после этого боя комбат как-то сказал, что хочет написать на меня реляцию на награждение меня вот за этот бой, за 7 августа, орденом Красного Знамени. Но у меня мелькнула мысль, что вряд ли из этого что-то выйдет, там же лежит моя биография подмоченная... Но вот было всё это очень приятно. И вот пришла бумага, что я награждён приказом командира полка по 612-му полку медалью "За отвагу".

 Ну, я пошёл в военкомат... Моментально по всему институту разнеслась весть - Вовка Шварц награждён медалью "За отвагу", это было событие тогда, это престиж такой был - медалью "За отвагу" тем более. Там я помню, когда была финская война, то с финской войны вернулся один человек, тоболяк, который служил действительную в армии в 1939 году, он вернулся с войны, и на финской войне был награждён медалью "За боевые заслуги", ЗБЗ - это... ну, самая низкая медаль, связанная с боевыми действиями. А медаль - самая высокая. Так его там в президиум выбирали, Трахтин его фамилия, по-моему, была. Его в президиумы выбирали, он там на собраниях - ну, прямо герой! И мы все смотрели на него, как на ... вот, вернулся с медалью. Первый человек из Тобольска - с финской войны. А тут - вдруг медаль "За отвагу".

 Я пошёл в военкомат, они у меня взяли эту бумажку и сказали: "Мы сделаем запрос, придёт медаль, мы тебя вызовем и вручим медаль". Я, конечно, про это забыл. Ну, закрутился - тут учёба, то-сё... В общем, забыл я про эту самую медаль, и больше в военкомат не ходил, и уехал в сорок пятом году... уже кончилась война в мае, и мы где-то в августе - в сентябре с Ванечкой поехали, значит, в Ворошиловград - ну, это я расскажу отдельно... И никакой медали я тогда не получил, и я про это совершенно забыл. Я вспомнил об этом только в сорок восьмом году, вот когда... а вот до сорок восьмого года - я тогда расскажу про это дело, надеюсь, что не забуду...

 Вот, эти вот два эпизода - моего участия в струнном орекстре, и что пришла маме такая бумага - мама была счастлива, конечно. Тем более, что бумага... там было написано, что должен был понять, что чуть ли не посмертно я награждён. Там не было этого слова "посмертно", но написано было так, что не могли вручить, неизвестно что, был ранен - вот в таком духе в этой бумажке... И я так жалею, что я эту бумажку не сохранил, надо было копию хотя бы с неё снять... Ну, это я сегодня умный, а тогда... Господи, надо было пойти к нотариусу, снять копию заверенную, вот была бы у меня хоть эта бумажка. Или хоть самому переписать её от руки. Но в голову такое не пришло. Пришёл в военкомат, там сказали: "оставьте" - я и оставил. Вот такая история была... Ну, это я вот вспомнил и решил, пока вспомнил, рассказать об этих двух эпизодах...