И, наконец, 30 октября 1943 года мне сказали: "Не завтракай", и подняли меня на операцию, в операционную, на другой этаж. Увезли, значит, меня из этой палаты. А надо сказать, что в госпитале была третья палата, номер три. В этой палате лежало девятнадцать человек, из них восемнадцать - тяжелейших раненых, после операци1 сложных. И один не тяжёлый, у него ранение было, вот это было исключение, фамилия у него была Степанов. Как его звали, я не помню, я только помню, что мы все называли его Стёпой, он откуда-то из Сибири был, то есть мой земляк. Я же тоже из Сибири. Там, раз из Сибири, значит всё, родные - сибиряк, родные! Хотя он где-то там из Иркутска, или Барнаула, а я - из Тоболська. Это - Западная Сибирь, а то - Восточная Сибирь, пять тысяч километров.
Вот. Третья палата. Она у нас считалась палатой смертников. Там был очень высокий процент умирания, после операции ребята умирали. Ну, не все конечно, но там смертность была выше, чем во всех остальных палатах. Это была специальная палата с особым уходом. Ну вроде бы как сейчас реанимация, что ли, но это не была реанимация, туда мог заходить любой. Вот из старой палаты после операции ко мне приходил... Да, но все по порядку.
Итак, подняли меня в операционную. Делал операцию сам Сергей Андреевич Донской. Сам. Он ещё раз всё это посмотрел и говорит: "Знаешь что, я попробую сделать тебе резекцию коленного сустава. Не ампутацию, а резекцию коленного сустава". Я говорю: "А что это такое?" - "Я тебе вырежу коленный сустав, вместе вот с тем, что там наболело - этот твой злополучный осколок, голень сращу с бедром. У тебя нога будет укорочена на несколько сантиметров, но будет своя нога, если всё пройдёт благополучно. Это - лучше, чем протез". Я говорю: "Ну, я в этом ничего не понимаю. Что считаете нужным, то и делайте. Конечно, это лучше, чем протез". Он мне говорит: "Операция, сложная, длительная, не менее полутора часов. Буду делать тебе под спинномозговой анестезией или, если хочешь, под общим". А тогда общий наркоз был только один - эфир, и ребят, которых привозили, не очень тяжёлых, в нашу эту большую палату после операций, часто тошнило после этого... в общем, чувствовали они себя после наркоза ужасно. Я у него спрашиваю: "А что это такое?" - "Я", - говорит, - "тебе сделаю укол между последним и предпоследним позвонком, и ты вот от пояса и ниже ничего чувствовать не будешь, будет абсолютно операция безболезненна". Я говорю: "Ну, Сергей Андреевич, делайте, как считаете нужным - что я понимаю в этом деле?" - "Ну всё, садись на операционный стол". Я сел на операционный стол. "Давай, ноги вытягивай, наклонись вперёд... ещё, ещё, ещё". Я наклонился, он там у меня на спине что-то щупает пальцами, щупает. Там какой-то, вот я чувствую, крест провёл рукой и потом довольно болезненно воткнул в меня иголку. Иголка довольно толстая, со спичку. Иголка... И я так дёрнулся, он меня рукой по затылку: "Стой, иголку сломаешь! Нельзя выпрямляться, сиди, согнувшись!" Ну, я сижу. Прошло несколько минут, он говорит: "Всё, можешь ложиться". Я лёг. Он, пока я ещё сидел, взял иголочку там какую-то специальную, и мне, значит, тыкать по ногам: "Чувствуешь что-то?" Ничего не чувствую. В общем, у меня от пояса и вниз всё оказалось мёртвым. Ну, вот абсолютное отсутствие чувствительности. Ни шевельнуться не могу - полный паралич. Причём обезболенный.
Ну, лёг я на спину, руки мои привязали с боков. Я говорю: "А зачем руки привязываете?" - "А, с вами всякое бывает". Руки привязали от греха подальше, привязали сбоку к столу, накрыли меня стерильной салфеткой, лицо закрыли... Ну, и он говорит: "Ну всё, начинаю". Ну, вот я чувствую... он у меня спрашивает: "Что-нибудь чувствуешь?" Я говорю: "Вы знаете, чувствую, будто муха ползает по ноге - такое ощущение". - "Ну вот, правильно". Ну, вот он там что-то возится, туда-сюда. Сестра, которая... Ну, операционная сестра, уже немолодая женщина, всё время со мной разговаривала. Она меня обняла... она справа от меня стояла, она меня обняла вот так за грудь и, значит, прижалась как-то ко мне и всё время мне говорит: "Вовочка, всё будет в порядке, не волнуйся, Сергей Андреевич тебе ногу сохранит, это лучше, чем протез". А говорю: "А я и не волнуюсь".
Вдруг слышу, он говорит: "Ножовку!" Вот прямо как в слесарной мастерской. Ему, значит, подают там ножовку, очевидно, и потом пошёл звук, как будто лобзиком по фанере. Он начал отпиливать у меня, значит, кость. Отпилил там слой... Это уже потом мне всё рассказывали. Отпилил - нет осколка. Ещё слой отпилил - от бедра отпилил - тоже нет осколка. Он тогда третий слой отпилил - ну, по скольку он там сантиметров-миллиметров он отпилил, я не знаю... Он тогда сестре говорит, одной из сестёр, значит: "Ну-ка забирай вот эти все отпиленные, беги на рентген, посмотри - может осколок мы вместе с костью отпилили, и он меньше этого среза и там сидит?" Но уже наболевшее уже, она мне говорит: "Вот, уже до наболевшего дошли. Тебе", - спрашивает - "не больно?". Я говорю: "Да нет, ничего я не чувствую". Она, значит, побежала, через несколько минут... Вот тут всё прекратилось, значит, все стояли, ждали, когда она вернётся. Я чего-то разговаривал, задавал какие-то вопросы, что-то говорил... Она прибежала, говорит: "Нету". Он ещё отпил сделал, она опять побежала. И вот я слышу, как она бегом бежит по коридору и кричит: "Есть Сергей Андреевич, есть, Сергей Андреевич!". Прибежала, значит, и вот этот самый спил с осколком... Ну, потом он отпилил, очевидно, сколько нужно, от голени, от мыщелка голени. Короче говоря, в результате всего у меня нога стала короче на шесть сантиметров, то есть мне выпилили шесть сантиметров, но он выпилил вот всё, что там наболело, всё, что там успело загнить за это время и чтобы удалить осколок, от которого всё это вот пошло, после чего вот эту самую чашечку распилил он - это я потом всё узнал, мне потом сестра рассказывала, как это делалось, поэтому я рассказываю, как будто я... считайте, что я это узнал потом, но уже второй раз не повторяться, чтобы не рассказывать...
Значит, как эта операция делается? Вот, сделали такую дугу-разрез, чашечку вот вместе с верхней частью забрали. Потом ногу согнули, и сустав * головки костей бедра и голени вырезали, которые он спиливал. Потом чашечку распилили вдоль, внутреннюю часть выбросили, потом ногу сложили, чашечкой этой накрыли... То есть нога у меня держалась только на том мясе и тех там жилах и нервах, которые проходят под коленом, то есть нога у меня была отрезана фактически, отпилена полностью и держалась только вот на той коже там и мясе, что под коленом. Это было очень интересно, когда меня повезли гипсовать. Ну, как: потом это всё сложили, накрыли, заштопали эту чашечку, пришили несколькими... Видны эти следы и сейчас, значит, нитками пришили. И меня перенесли, переложили на тележку, на каталку и повезли в гипсовочную, в соседнее помещение.
Привезли в гипсовочную, причём когда меня везли в гипсовочную, уже с меня сняли это полотенце, вернее эту салфетку, которой я был закрыт, я уже всё видел, смеялся, руки мои уже отвязали. Да, во время операции правая рука у меня оказалась под бедром у Сергея Андреевича, и он мне её всё время прижимал к этому столу. Мне больно было, я в конце концов не выдержал, говорю: "Сергей Андреевич, мало того, что вы мне там ногу пилите, так вы мне ещё руку сейчас искалечите" - "Что такое?" Я говорю: "Да рука, вы своим бедром, всё время мне руку прижимали, там уже, наверное, синяк". Он потом, через какое-то время, говорит: "Да отвяжите вы ему эту руку!" Её отвязали, разрешили сюда поднять, а левую так и держали. Я говорю: "Да не буду я дёргаться!".
Свободное копирование
