001_A_001_Deda Vova_2008_06_18 (0:17)
Итак, сегодня 18 июня 2008 года, попробую продолжить свой рассказ...
001_A_002_Deda Vova_2008_06_18 (1:04:39)
В прошлый раз я остановился, закончил, по моему, 7-м августа. Это был очень тяжёлый бой, я вот о нём, по моему, уже рассказал. Как впоследствии, спустя несколько лет, много лет, выяснилось, за этот бой был я был награжден медалью "За отвагу". После этого начались непрерывные бои. Мы знали об этих боях, что идёт наше наступление. На самом же деле, как выяснилось спустя много лет после войны, когда я читал историю Великой Отечественной войны, там выяснилась такая вещь, во всяком случае, так я понял: в это время подходила к концу так называемая знаменитая Курская битва, и немцы там терпели неудачу, поэтому они решили перебросить туда часть войск с нашего участка фронта. И вот, чтобы задержать их, не дать им перебросить туда войска, нас бросили совершенно без подготовки вот в эти бои, которые начались 7-го числа. После этого до 12-го числа шли непрерывные бои в той или иной мере. Танки не применялись, не видел я танков ни немецких, ни наших в боях. Там болотистое место, очевидно, для танков это было непроходимо. Но шли бои непрерывные по уничтожению огневых точек - ну, и прочее, и прочее. Немцы нас пытались остановить авиацией, бросали на нас самолёты. Мы наступали, если можно это назвать наступлением. Так что вот эти дни до 12-го числа проходили практически в непрерывных каких-то столкновениях таких, не очень понятных, неожиданных, в которых мы потеряли очень много людей из нашей батареи, причём в основном раненые были. Настолько всё это было суматошно, что я даже сейчас не могу припомнить какие-то подробности.
А вот 12 августа - я помню великолепно весь день, в этот день меня ранило. Нас затемно ещё, на рассвете перебросили на другой участок фронта. Мы на лошадях пушки дотащили до опушки леса, а дальше нужно было тащить уже на огневые позиции, и эти огневые позиции нужно было ещё создавать, потому что ожидалось там сильное немецкое давление на нас. Мы тащили на себе... наконец, мы остановились. Пока мы туда тащили, ранили моего командира пушки, ранили в лёгкое. Когда мы его перевязывали, у него на спине... в спину его ранили, потому что мы тащили и спиной вперёд эту пушку, и по-всякому. Ранили его в спину, причём, похоже, осколком мины, потому что кругом рвались мины, и, кроме того, пули свистели. Дело в том, что кругом был кустарник такой небольшой, а немцы стреляли разрывными пулями, и пули эти, попадая в веточки, в кустарник, разрывались и получался щелчок, очень похожий на выстрел. Поэтому кругом стоял треск. У нас ранили лошадь, ещё на опушке на самой леса, ранили вот командира, и, когда мы его перевязывали, у него на спине из раны прямо пузырилась кровь, то есть когда он вдыхал, очевидно ему лёгкое пробило. Его унесли, я не знаю, что с ним дальше было... Ранило в моем расчёте Вовку Проскурина, как потом выяснилось - это я расскажу: мы с ним встретились в Калуге в госпитале через несколько дней, когда меня ранило, когда я туда попал с ранением. Это утром всё было, то что я рассказываю. В общем, мы остались, две пушки нашего взвода, и третья пушка из другого взвода - она была метрах в шестидесяти-семидесяти от нас. А наши две пушки стояли буквально рядом. Мы успели вырыть там канаву, траншею небольшую, куда можно было залезть от бомбёжки. Она тут же наполнилась водой, поэтому страшно, хотя это было лето - август, жарко. А, значит, впереди... Наконец-то мы добрались до нужной точки, остановились, наконец-то мы установили пушку, замаскировали её ветками, вырыли вот эту вот канавку - нельзя её даже назвать траншеей, просто канавка такая - куда можно было нам залезть. Причем вырыли такую, что и расчёт второй пушки Вовки Тимофеева и расчёт моей пушки могли туда упрятаться. Но там вырыли её, наверное, глубиной метр, что-нибудь вот так. Может, чуть-чуть глубже где-то там, чуть ли не на полметра набралось воды сразу из почвы, потому что болотистое место очень.
И вот рассвело, совершенно рассвело, взошло солнце. Впереди нас было поле, на котором стояли собранные в крестцы хлеб, рожь. Значит, снопы, то есть, очевидно, тут убирали хлеб недавно. Это была тогда немецкая сторона, но немцы тут отошли - я рассказывал, что мы немцев отодвинули - и вот крестцы остались стоять на поле, и где-то метрах в трёхстах, я так думаю, была немецкая линия обороны, то есть совсем близко. Значит, на немцев я навёл свою пушку, прикинул, какие ориентиры впереди. Где-то в метрах шестистах-семистах от нас был бугор, такой холм. И в какой-то момент выскочил на этот холм танк немецкий. Я выстрелил в него. Не знаю, попал или не попал, последствий никаких не было. Наверное попал, но думаю, что снаряд бы срикошетировал. А он выстрелил всего один раз и попал в третью, со второго взвода третью пушку. Попал снарядом туда, с первого же выстрела, там только колёса кверху полетели. Там, по-моему, весь расчёт или погиб или частично погиб, я этого не знаю. Но после моего выстрела... Вернее, было наоборот, я неправильно сказал: не я первый выстрелил, а танк успел выстрелить. Он выскочил на бугорок, и он ту пушку, видно засёк, и выстрелил. И я успел выстрелить в него, и он ушёл сразу за этот бугор. Больше я его не видел, и танков больше я не видел в этот день.
Потом немцы начали на нас наступать. Шесть раз они пытались добежать до наших позиций. Впереди была пехота наша, метрах в пятидесяти-шестидесяти впереди нас пулеметный расчет был станкового пулемёта "максим". Но эти атаки немецкие - контратаки правильней бы их назвать, потому что мы всё-таки продвигались вперёд - они всё время срывались, не получалось у них ничего. Я стрелял, кончились осколочные снаряды, и мне командир взвода моего кричит: "Давай, стреляй бронебойными!" Танков вроде не видно, а бронебойные были болванки эти. Ну, вот, в очередной раз немцы бегут - я бронебойными стреляю, это же - из пушки по воробьям, это только если попадёшь, так убьёшь или ногу оторвёшь или руку. Но попасть болванкой этой в бегущего человека - ну, не так-то это просто.
Потом были небольшие затишья среди этого дня. В одно из таких затиший... А пушку нашу, видно, ещё не засекли, не смогли засечь, потому что самолёты бросали... пролетали над нами и улетали дальше, и было слышно, как они там бросают бомбы уже на тяжёлую артиллерию, которая у нас в тылу, а нас как-то они не трогали. Изредка, но не прицельно опять же, по нашим позициям бросали мины, миномёты немецкие бросали, но тоже как-то не прицельно где-то они рвались. Вот, и в какой-то момент я засёк, как из одного крестца, наверное, в метрах в трёхстах от моей пушки, стреляет снайпер. Я командиру говорю: "Слушай, я сейчас вот этого - смотри, вот видишь?" Он: "Вижу" - "Я сейчас в него осколочным заряжу". Он говорит: "Не надо". Я говорю: "Почему?" - "Да могут тебя засечь". Я говорю: "Да один выстрел не засекут". В общем, уговорил его. Он говорит: "Ну давай, только один выстрел". Ну, я так прикинул - ну, там в прицеле сетка была, и можно было более или менее определить расстояние. В общем, тщательно прицелился, потому что мне ничто вроде не угрожало, мне торопиться было не надо. Выстрелил - и попал точно в этот крестец, снаряд там разорвался, больше оттуда никто не стрелял.
И вот уже подошёл вечер, а немцы снова попёрли на нас. Они смяли всю нашу пехоту, там пехота уже побежала. Из тех, кто остался, одного парня из пехоты мы остановили - они мимо нас бежали. Остановили - а некому было заряжать уже, мы остались вдвоём с командиром взвода. Он мне заряжал, а я стрелял. Парня этого остановили, и показал я ему, как заряжать. "Давай, помоги, заряжай!" Но не предупредил его, что у пушки после каждого выстрела откат, довольно большой, когда ствол вместе с казённой частью после выстрела с большой силой отходит назад примерно на сантиметров на двадцать - тридцать, потом возвращается на место. Я его не предупредил об этом, что после того, как ты зарядил пушку, то есть забросил снаряд туда, в казённик, нужно отклониться. И при первом же выстреле он не отклонился, и его откатом ударило по голове. Очевидно он получил очень сильную контузию... Он был жив, через некоторое время он пришёл в сознание. У него лицо всё было опухшее - откат его ударил в лоб, но голову не разбил, но наверняка было сотрясение. В общем, он уполз и мы опять остались вдвоём.
И вот бегут немцы, и впереди - наши **, я рассказывал, что пулеметный расчёт был - они этот расчёт уничтожили, и три немца бегут на меня. Я стою на коленях около пушки, командир мой, взвода, Ваня Головкин, который меня нарисовал, кстати, вот этот портрет, что у меня есть, он, этот художник, нарисовал. Он выхватывает свой ТТ и стреляет в этих трёх бегущих немцев. В одного он попадает, тот падает, во второго он попадает - тот падает. На этом у него кончился весь запас патронов, то есть мимо. Ну, чтоолнение жуткое, а они бегут. Остался третий немец... а у него, видно, тоже кончились в автомате патроны, потому что они на бегу от живота стреляли - так, веером, не прицельно, из автоматов своих. И я вижу, как этот немец прыгает через пушку мою на меня, и, замахнувшись автоматом... Автомат уже у него, видно, не стрелял, он перехватил его на бегу за ствол и, значит, на меня...
Свободное копирование
