Теперь начался август. Нас куда-то перебросили, мы стояли в лесу, то есть не на боевых позициях. Нас загнали в лес, мы стояли там даже дня два с начала августа, очевидно, ждали какого-то приказа. Все были возбуждены, ждали, что мы вот-вот должны были перейти в наступление. И вот однажды... комический случай расскажу. И вот, однажды в этом лесу я смотрю - устанавливают какие-то ящики, вот ящики без стенок, а каркас... А там, внутри, какая-то штука лежит: большой такой набалдашник, дальше идёт какая-то труба, сзади вроде стабилизатор, бомба - не бомба? Бог её знает, ну, не пойму, что это такое. Их устанавливают на такие рамы под углом к земле. Значит, одним концом она лежит на земле, а другим - на раме под каким-то углом, скажем, под углом сорок пять там, или сколько-то градусов к земле, их там в ряд установили сколько-то... А мне в это время приспичило в туалет сходить "по-тяжёлому", как в армии говорят. Я отошёл от нашего расположения как раз *, ушёл метров на пятьдесят вперёд туда, в гущу леса, вперёд от этих вот ящиков, снял штаны, присел и вдруг - дикий совершенно вой. Взвыло что-то со страшной силой, и я вижу, как над моей головой летят огненные шары в сторону немцев. Я вскочил, быстрее натянул штаны, застегнул - и бежать к своему расположению. Вот такой залп прошёл... Что это было? Ну, потом выяснилось: это наши реактивные снаряды типа "Катюши", но только у "Катюши" не набалдашники, "Катюша" стреляла с автомобилей по рельсам. Ну, вы, наверное, видели на выставках оружия эти "Катюши"? Это - грузовик, на нём такие направляющие рельсы, на рельсах лежат вот эти вот "катюшины" ракеты, снаряды. И потом они по одному - ж-ж-ж-ж! - полетели, создавая жуткий свист. Все наступления наши начинались с залпа "Катюш". Если где-то в стороне далеко за несколько километров слышишь "катюшин" залп - это значит, там пошли в наступление. А тут - никакой "Катюши", никаких машин, а прямо из земли, из ящиков. Ну, этот вот снаряд сразу прозвали "Лука Мудищев". Ну, кто читал эту поэму - тот поймёт, почему. Оказалось, это вот реактивные снаряды, и они должны были из этих ящиков вылететь, но иногда они улетали вместе с ящиками. Немцы потом говорили, что "русские гробами швыряются". На том месте, вот, потом - забегу немножко вперёд - когда меня ранило, и я шёл на полковой пункт на перевязку раненый - а ещё вчера это было занято немцами - я проходил то место, где была немецкая оборона, по которой ударили вот эти вот снаряды. Там всё было всмятку. И осколки, ну, не знаю, полуметровые осколки вот этого вот. То есть, если в человека попадало - его пополам рубило там. Все эти блиндажи, все эти накаты на дыбы встали - страшное дело. Ну, вернусь. И вот я седьмого августа - это знаменательный для меня день был - моей пушке, моей единственной пушке почему-то было приказано выдвинуться вместе с пехотой ночью на место начала атаки против немецкой траншеи, немецкой позиции. Значит, мы скрытно, ночью - мой расчёт - выдвинулись на нужное место. Рядом с нами шла, ползла пехота. Поскольку немцы непрерывно бросали ракеты, освещали предполье, эту вот ничейную полосу, то наше движение было такое: то есть ракета погасла - мы вскакивали, хватали пушку, несколько метров с ней бежали - ну, там ухабы, кочки, всё это - не очень-то разбежишься. И, как только ракета взлетала... А дело в том, что когда ракета взлетала, значит, это было так: над землёй маленькая вспышка - значит, ракета из ракетницы выскочила. Маленькая вспышка - это из ракетницы, и ничего не видно. Потом где-то наверху она взрывается и, как вот мы видим салюты в Москве - вот так же освещает и потихоньку вот эти огоньки все падают и освещают площадь. Значит, как только вот эта вспышка - мы тут же ложились и не дышали, потом вскакивали опять - и так мы добрались до исходной позиции, где было приказано остановиться, подготовиться к артналёту. Пехота пошла в атаку, было ещё темно - только-только начинало рассветать. Пехота пошла в атаку, а я начал стрелять по вспышкам огневых точек противника. Точки я сам не видел, видел только вспышки, что вот оттуда бьёт пулемёт, а оттуда - миномёт. И пехота очень быстро залегла, потому что очень сильный был огонь, пехота залегла, а я со своей пушкой стоял на коленях среди этой лежащей пехоты и стрелял, стрелял, стрелял, стрелял по этим вспышкам. И, видно, стрелял хорошо, потому что после этого пехота поднялась: "Ура!" - туда. А я буквально через некоторое время получил приказ уходить с пушкой, оттащить, значит, пушку туда, обратно в лес. Надо сказать, что я сделал около ста выстрелов, за это время пушка нагрелась - ствол и казённик - дотронуться было невозможно, плюнешь - кипит. То есть там градусов двести было, если не больше, ствол посинел. Нужно было, прежде, чем пушку... сводить станины и убегать с ней, утаскивать её, нужно было в ствол заправить пушсало специальное. Когда туда заправляли, оно, знаешь, как на раскалённой сковороде, шкворчало, это сало, и стекало туда в ствол, всё это. И вот эту горячую пушку, до которой нельзя дотронуться, мы, значит, бегом отсюда убирали, вот. Это было седьмого августа...
После этого было ещё несколько подобных боёв, но там участвовала вся наша батарея, а не одна моя пушка, и было значительно мягче. То есть по нам палили, несколько человек было ранено. Да, я не рассказал... ну, потом вернусь, ладно. Ну вот, в нашем расчёте в эти дни никого не задело, все остались целы в нашем расчёте. Но надо сказать, что до этого, вот с момента, когда я пришёл в этот расчёт, то от нашего расчёта я остался один, все остальные уже выбыли. Колю Азаматова убили, остальных ранили, командира пушки ранили, Вовку Проскурина ранили. Его ранили двенадцатого августа, в тот же день, что меня. И вот, были такие бои, но вот, мне везло, в меня не попадало.
И вот двенадцатого августа нас бросили на какой-то участок, который очень сильно простреливался. На лошадях мы довезли пушки до опушки леса, дальше лошадей распрягли, в укрытие увели. Дело в том, что за убитую лошадь комбат - командир батареи - деньги какие-то платил. То есть, за убитую лошадь штрафовали комбата. За убитого человека никакого штрафа не брали, а за убитую лошадь - брали. У нас был случай... ладно, всё-таки закончу этот день, потому что в этот день меня ранило. Вот, до этого я доведу, а потом расскажу про лошадь. Значит, мы выпрягли лошадей, и в одну из лошадей, в шею попала... то ли осколок мины разорвался рядом, то ли пуля - я уже сейчас точно не помню, но у неё в шее... она ржала так жалобно, и в шее у неё была дырка. Не знаю, что с этой лошадью стало, её увели, она шла своим ходом. А дальше выдвинуться на огневую позицию нужно было по открытой местности под огнём и вот мы пушку на себе, бегом туда...
<звонок, конец записи>
Свободное копирование
