Но прежде чем перейти к этому, я хочу рассказать ещё один или несколько эпизодов о жизни в Москве, когда всё ещё было благополучно. Есть такая изумительная песня, я не помню её названия, её пел Кобзон... иногда поёт - это о войне, песня о войне. И там есть такие слова: "Год сорок первый, начало июня, все ещё живы, все ещё живы...". А кончается словами: "май сорок пятого, год сорок пятый... май..." как-то там в рифму это сказано... "В памяти нашей все они живы". Так вот: хочу рассказать ещё несколько эпизодов из тех времён, когда все ещё были живы и не репрессированы.
В нашем доме жило две семьи, с которыми очень близко дружили мои родители. Это были две семьи, двух родных братьев Гайстеров. Старший - Арон, младший - Семён. Эти люди, Арон и Семён, занимали очень крупные посты. Семён работал в министерстве... наркомате железнодорожных путей, был чуть ли не заместителем Кагановича, в общем, там работал, а Арон, если я не ошибаюсь, по-моему, работал в Госплане, и был рядом с Куйбышевым, по-моему. Но если это не так, то это неважно, важно, что если они жили в этом доме, значит, были высокоответственные люди, занимали высокоответственные посты, и это действительно были ответственные люди, которые искренне верили в коммунизм и во все эти идеи. Я тоже во всё это верил, между прочим, довольно долго, это я ещё расскажу.
У Арона было три девочки. Старшая - Инна, двадцать пятого года рождения, и две младших, которых я просто не помню. А с Инной мы ходили даже в один детский сад. А у Семёна был сын Игорь, который года на два, на три, по-моему, был младше меня - но тут я могу ошибаться. Мать Игоря - жена Семёна - звали Фаня; мать Инны, жену Арона, звали Рахиль. Мы бывали друг у друга на днях рождения, и очень даже родители дружили, ну, вплоть до того, что когда в нашей квартире делали ремонт, то мы во время ремонта жили у Семёна, в другом подъезде - вот настолько близки были отношения. И вот такой эпизод, значит: у Инны был день рождения, и мы пошли всей семьёй на день рождения к Инне, ну, из одного двора в другой, в другой подъезд. Ну, там какие-то подарки отнесли, там угощали нас, всё очень хорошо, много детишек было, и вдруг Арон достаёт какой-то большой такой граммофон, не граммофон, но какую-то фигню, которая, как выяснилось, записывает голоса. Тогда это было чудо для нас. И всех нас начали просить: прочитайте стишок или спойте песню, а потом сами себя послушайте. Ну, мы стеснялись, как-то это неудобно, но всё-таки нас заставили: кто-то читал стихи, кто-то пел песенку. Я уже не помню, что я туда... тоже, наверное, какой-нибудь стишок наговорил или спел песню - я не помню. А потом нам дали всё это прослушать, и это было чудо! Мы с Инной встретились в музее Дома правительства, "Дома на набережной", несколько лет назад... ну, лет двадцать тому назад, наверное, в конце восьмидесятых. Она мне говорит: "Волик, ты меня узнаёшь? Я - Инна Гайстер". Я, конечно, её не узнал - прошло больше 50 лет, тогда мы были детишками... Но сказал: "Да, Инночка, я тебя узнаю". "А я", - говорит, - "тебя сразу узнала - ты так похож на своего отца, ты - копия Давида". А она его видела здесь, в Москве, они встречались, когда они вернулись - её отца расстреляли. Арона расстреляли, Семёна расстреляли, а жёны - Фаня и Рахиль - были в А.Л.Ж.И.Рюе, в Акмальском (Акмолинском? - ММ) лагере жён изменников родины. Были в А.Л.Ж.И.Р.е, но потом они были освобождены, реабилитированы - все они были реабилитированы, кто посмертно, кто при жизни - все были реабилитированы. А Инне с двумя маленькими девочками и с двоюродным братом Игорем, как старшей... ну, считайте: она 1925 года, значит, ей было в 1937 - 38 году двенадцать лет. И вот эта старшая осталась с этими ребятишками. Началась война. Они уехали, куда-то на Урал их отправили, там младшая сестра Инны и Игорь умерли от голода... Я не буду подробно об этом рассказвыать, потому что есть написанная, надиктованная на диктофон, вот так же, как я вам диктую, Инной вся её история - её семьи и её самой. Поэтому я не буду повторять, книгу эту она мне подарила. Да, из этого сделали книгу, издали её в Германии, здесь почему-то никто не брался тогда. Но тем не менее она издана, она мне подарила с автографом своим эту книгу. Но я надеюсь, что вы её прочитаете, и там вы узнаете куда больше, чем я могу рассказать об этом. Сейчас мы с ней в очень хороших отношениях, перезваниваемся по телефону, оба старики. В последнее время после того, как я совсем стал плохо видеть, мы не встречаемся, раньше мы иногда встречались в музее Дома на набережной, но сейчас - только по телефону. Вот... Хотел я вам это расскаать, и на этом... ну, ничего больше пока не вспоминается о Москве, о жизни в Москве до высылки. Ну, если ещё что-нибудь вспомню, то обязательно наговорю. Хотя заранее уже который раз предупреждаю, что я могу наговорить то, что уже наговорил. Правда, сейчас я на бумаге записываю то, что я говорю, не всё, а тему. Но я думаю, что на сегодня хватит. Будем... давай завтра продолжим. Я думаю, что завтра я уже начну свою жизнь с Тобольска. Это, как я уже говорил, особая история, это история, которая каждый раз, когда я о ней вспоминаю, у меня комок в горле, потому что у меня там были лучшие за всю мою жизнь друзья, преданные, отношение ко мне великолепное было, и, к сожалению, из всех их я остался один. Это меня жутко угнетает. Жутко. Хочу привести слова Высоцкого, то же самое происходит с ребятами, они ж... большинство из них на войне остались, погибли, они... мы же все ушли воевать, кто раньше, кто чуть позже. А у Высоцкого есть такие слова. Есть у него такая песня о погибшем лётчике, когда он вернулся, а его друг лётчик погиб. И есть такие слова у него: "И мне женщины молча намекали встречая: если б ты там остался навеки - может, мой бы обратно пришёл". Вот такие слова... "Молча намекали". Я с этим встречался. Я встречался, когда я пришёл на двух костылях в Тобольск, домой, и пошёл по матерям своих друзей, они меня обнимали, целовали, плакали, и я видел в их глазах немой... не упрёк, конечно, нет, не упрёк, они не упрекали меня в том, что я живой вернулся. Они молили Бога, хотя были неверующие: а вдруг наш Геночка вернётся? Или Коля? Или Юра? Вот, Володя-то вернулся! Вот повезло матери... Я до сих пор не могу спокойно к этому относиться, я до сих пор ощущаю какую-то свою вину, мне трудно об этом говорить. Многие мне говорят, что это ерунда, что, может быть... может быть, но не могу, не могу, я сейчас об этом говорю - и у меня уже из глаз слёзы. Наверное, это старость, сентиментальность какая-то - но я чувствую какую-то за собой вину, что я жив - а их никого нету. Никого, ни одного. Одна Валюша Новикова, которая живёт в Тобольске, с которой мы иногда по телефону разговариваем. Вот из нашей компании - одна-единственная девочка, она не была на войне. А из тех девочек, которые были на войне, никого не осталось...
Итак, ладно, в следующий раз я буду рассказывать о Тобольске, наверное, о Тобольске я буду рассказывать больше. Итак, до следующей встречи.
Свободное копирование
