Вспоминая детство - 31

Одиннадцатая Ремесленная. Ванька и другие

Знакомство с соседями началось с добычи топлива. Морозы стояли жестокие, печка требовала большого количества дров или угля. Выяснилось, за зиму уходит, по крайней мере, пятнадцать кубометров дров.

В какой-то степени нужда в топливе компенсировалась за счет расположенных поблизости пороховых складов. На них размещалась какая-то воинская часть. По железнодорожной ветке, подходящей к "пороховым", как их сокращенно принято было называть, подвозили топливо для военных. С открытых платформ уголь или дрова сгружали вдоль железнодорожной линии, а затем на машинах увозили на территорию пороховых. Жители ближайших улиц по-своему использовали промежуток времени между доставкой и перегрузкой источников энергии. Люди дружно выходили к железнодорожному полотну и набирали уголь в ведра или тащили по одному или двум поленьям двухметровой длины. Вскоре эти маленькие радости были прерваны: после прибытия эшелона военные выставляли вооруженных часовых. Оставалось только собирать остатки угля или выходить на добычу под покровом ночи. Взрослые не рисковали, мальчишки были смелее.

Я вел себя осторожно, пока не познакомился с Ванькой. Он жил в соседнем доме, был старше меня на три или четыре года. Мы подружились, и я научился у него многому.

Прежде всего, я познал некоторые тонкости местного диалекта. Из лексикона исчезли имена "Ваня", "Изя", "Миша"... Мы именовались "Ванька", "Изька", "Мишка"... Валенки назывались "пимы", беженцы - "выковыренными" или "москвичами" (вне зависимости от места исхода). Буханку хлеба следовало именовать "булкой хлеба" и многое другое.

В отдельном ряду стояло "народное" творчество. Ванька не боялся петь при мне далекие от патриотизма частушки. Я помню их до сих пор, хотя не все могут быть опубликованы из-за "ненормативной лексики", как говорят теперь. Исполнялись они как на русском, так и на мордовском языках. Самая приличная звучала так:

"Когда Ленин умирал,

Сталину наказывал:

Много хлеба не давать,

Мяса не показывать..."

Эта частушка тянула, я думаю, лет на десять изоляции. Для меня упомянутые в ней имена казались священными, и было неловко слушать это песнопение...

Рискну привести одну "дразнилку", адресованную эвакуированным.

"Москвич, хочешь квартиру

Напротив сортира?

Будет вонять -

Прошу не ругать..."

Мне хочется извиниться за эту цитату...

Ванька научил меня носить воду в ведрах на коромысле, не расплескивая ее. Обычно мы вместе ходили к водозаборной колонке за несколько кварталов от дома - в компании было веселей и очередь не казалась такой длинной... Он показал мне, как с помощью двух веревок и палки прикреплять коньки к валенкам ("пимам"), или использовать вырезанную из старой автомобильной камеры резину в качестве лыжных креплений. Не менее важной была наука подшивать толстый войлок к подошве валенок, чтобы продлить их долголетие. Я научился смолить дратву для этой цели и довольно ловко орудовал шилом и шилообразным крючком, выполняя настоящие сапожные швы.

Зимой мы играли в "лунки", стараясь с помощью загнутой на конце палки загнать льдинку-шайбу в подготовленное углубление-лунку. Летом на первый план выступали денежные игры - "стукалка" и "пристенок". После игры деньги проигравшему возвращались. Была еще игра в "бабки" - так назывались мелкие косточки конечностей крупных животных.

Общие интересы оказались у нас и на фронте питания. Осенью мы с Ванькой выходили на пустырь, на котором были картофельные посадки, садились на самом краю. Аккуратно, чтобы не портить, подрывали куст картошки и выкапывали несколько мелких молодых картофелин. Тщательно протерев картошку и очистив от нежной кожицы, мы съедали ее сырой, обмакнув предварительно в соль. На этот случай при себе всегда имелся коробок из-под спичек, наполненный солью.

Однажды на картофельном поле мы увидели большую группу жителей нашей улицы. Мы подошли. Люди стояли вокруг трупа молодого человека в рабочей одежде. Было похоже, что с ним расправились за попытку собрать чужой урожай... Впрочем, это были только наши догадки.

Мы не голодали в ленинградском (блокадном) смысле слова, но я не помню дня, когда я чувствовал себя сытым. Мама готовила оладьи из картофельной шелухи, и они казались вкусными. Бывало, вернувшись из школы, я так хотел есть, что выходил во двор и громогласно вызывал Ваньку. Ванька выходил на мой крик. "Ванька, одолжи сто грамм хлеба", - обращался я к нему. Он никогда не отказывал. Во двор выносились весы. На одну чашу весов устанавливалась стограммовая гирька, на другую укладывался ломоть хлеба. Если он перетягивал гирьку, Ванька отщипывал кусочки до полного уравновешивания веса, а отщипнутое тут же съедал. Если перевешивала гирька - довесок добавлялся к хлебу. Я посыпал хлеб солью, брал луковицу и утолял чувство голода. Когда мама возвращалась с "добычей" из центра города, я сообщал ей об одолженном, что не вызывало особого восторга. Я опять вызывал Ваньку, он выносил весы, и процедура повторялась в обратном направлении...

На все это потребовалось определенное время.

А зимой сорок первого нас объединила необходимость обогревать свое жилье. После того, как для охраны предназначенного воинской части топлива стали выставлять часовых, походы за дровами оказались опасными. Мы совершали свои "набеги" вдвоем - в компании было не так страшно. Выяснив, где находится часовой, мы подбирались к дальнему от него участку разгрузки. Поленья лежали в беспорядке. Нужно было найти не слишком прижатое и посильное по весу бревно, вытащить его из свалки и бесшумно удалиться в противоположном от часового направлении. Ванькин "улов" всегда превосходил мой - мне было не по плечу то, что мог поднять мой старший товарищ - мне едва исполнилось девять лет...

Почти всю зиму мы были успешны в своей борьбе за выживание - мне не хочется называть "воровством" наши походы. Но однажды часовой заметил нас. Он не воспользовался оружием, а погнался за нами. Мы побежали в разные стороны. Объектом преследования был выбран Ванька, о чем я узнал не сразу. Ваньку часовой не догнал, а я прибежал домой ни жив, ни мертв... Наши походы прекратились, а вскоре закончилась и зима...