Площадь Разгуляй - 52

Глава 50.

Первые страхи были напрасными: именно из–за того, что я был меньше и младше, ко мне отнеслись добродушно-покровительственно: Миша Ветлов и Саша Гришин даже предупредили агрессивных соседей — с пацаном поосторожнее!

Показалось: все — о’кей! Ан нет! Вскоре класс узнал: пацан – детдомовский! Сразу большинство одноклассников стало меня обходить. Как–то услыхал: «Малец–то — псих, не иначе! С ним – поосторожнее!»

Это со мной–то — осторожнее?! Я ведь не виноват, что парень из девятого класса неожиданной подножкой попробовал сбросить меня с лестницы, и мне ничего другого не оставалось, как защищаться. Ему надо было показать — себе ли, друзьям или девочкам — свое суперменское превосходство. Мне — раз и навсегда отучить его демонстрировать это на мне. Он поступил бездумно, не предполагая сопротивления, куражась. У меня своя реакция на нападение: дорваться до шеи, где бьется жилка.

Там, где меня воспитывали дяди мусора и тети лягавые, иначе не выжить… Потому парня оттащили в медпункт, а меня — к директору, от которого услышал: «Еврейскому мальчику следует быть осторожнее…» (?!)

Если память мне не изменяет, этот случай был первым и последним за три года Пушкинской школы. Никто больше ко мне не лез. Мои великовозрастные одноклассники как бы приняли меня в свой клуб. Но ведь кроме детдомовского прошлого у меня имелось более серьезное настоящее — я был и оставался сыном врагов народа, о чем бравый Фундуков не преминул сообщить всей школе. Здесь класс неожиданно вдруг разделился: часть его словно стеной отгородилась от меня, делая вид, что это совсем не так, что грустное это обстоятельство никого касаться не должно; другая часть — значительно меньшая — словно бы приблизилась ко мне.

Первым, кто подошел, чтобы выразить мне солидарность, — Изька Ашкенази. Был он на две головы выше меня (повторяю – это очень для мальчика важно!), круглолиц, улыбчив и прямолинеен до наглости. Просто он не умел врать и говорил каждому правду в лицо, если, конечно, его о том спрашивали. С раннего детства он был влюблен в спорт, в армию, был очень сильным человеком, ничего и никого не боялся. К несчастью, лет в восемь, во время сражения на саблях, ему случайно выкололи глаз. Впечатление было, что это обстоятельство его совершенно не заботило. Как, впрочем, и отряд девчонок, постоянно вертевшихся возле него. Любимым его предметом была биология, любимой учительницей — Берта Соломоновна. К Григорию Вениаминовичу он относился как к старшему товарищу. Тот до удивления просто принимал это и, я знаю точно, любил Исаака, прощая ему совершенно открытую ненависть к Фундукову, часто выражаемую «в лицо наотмашь». Георгий Матвеевич платил Изьке тем же, пытался даже извести его совершенно незаслуженными «неудами» по своему предмету, распространял об Исааке всяческие пакостные слухи. Вмешался Александр Захарович. О чем он говорил с Фундуковым, я не знаю. Только географ отступился от Исаака. Исаак от географа — тоже. Очень быстро мы с Изькой подружились. Я познакомил его с Бабушкой и Аликом. Он меня — со своей мамой, Розалией Израилевной, и сестрой Раечкой — она была на несколько лет младше Изьки. Жили они тогда в Аптекарском переулке, в крошечной квартирке, заставленной шкафчиками, буфетиками, гардеробчиками… Или они мне маленькими казались в сравнении с фигурой Исаака?

Был тогда Изька заводилой всех классных скандалов, всегда, впрочем, оставаясь в стороне, когда дело доходило до директорского правежа. Но вот наступало время оргвыводов. Все орали:

«Исаака давай! Давай Изьку-у!». Приглашался Исаак. Улыбался всем своей — от уха до уха — улыбкой, посверкивал глазом — хитрющим, как у Ходжи Насреддина. Спрашивал аудиторию:

«Дрейфите, соколики? Сами ничего придумать не в состоянии?

Правда вам нужна? Н-ну, будет вам правда!..». И выдавал!

Куда только его не прочили — и в судьи, и в раввины, и в милиционеры–правдолюбцы по Юрию Герману, — все ошибались. Только я знал, что он очень серьезно, уже после пятого класса, начал готовиться к поступлению в медицинский институт. Мечта, связанная с этим институтом, не претерпела метаморфоз: окончив его, Исаак уедет в Сибирь, и там, в сельской больнице, где–то в самой глуши, будет работать хирургом. Тут надо сказать, что жили они тяжело. Отец Изи умер лет за шесть до нашего знакомства. Был он бухгалтером маленькой химической фабрички на Лефортовом валу. Ничего семье не оставил.

И перебивалась она случайными заработками: Розалия Израилевна то вкалывала кочегаром на той же фабричке — по блату, по блату! — то торговала мороженым и газированной водой на выставках, куда брали на сезон или на пару месяцев. Ей помогала дочь, тогда ученица четвертого класса. Сам Исаак с нашим товарищем Юркой Яунземом ночами разгружал уголь на сортировочной Курского вокзала.

Юра был иным, отличным от Исаака человеком. Если Исаак жил легко и открыто — учебой, спортом, семьей, девочками, то Юра Яунзем был мальчиком скрытным, молчаливым, неулыбчивым. Да и чему улыбаться было? Только наладилась жизнь его семьи — отец окончил Академию Фрунзе, а мать — техникум, с опозданием из–за очень тяжелых вторых родов, — их арестова–ли. Юра с маленькой сестрой остались одни, выброшенные из квартиры, не имеющие смены белья из–за конфискации… Родная сестра матери, известная певица Ирма Яунзем, тут же обратилась в органы с покаянным… отказом от Юриной матери и ее семьи… А заодно и от самого Юры и маленькой Ирмы. Их приютила Фатима, дворничиха дома, где они жили, обогрела, да и стала им второй матерью. Гордый человек, Юра не позволял ей вставать в четыре утра и сам убирал двор.

Парнем он был сильным, ловким. Зимой и летом ходил в форменном френче и брюках над выходными туфельками. Воротничок–стоечка был у него по форме подшит ослепительно белым подворотничком. Мальчиком он мечтал об авиации — не иначе из–за привязанности к сродственнику своему Алкснису, тогда командующему военно–воздушными силами Красной армии. Поступил в первую московскую авиационную спецшколу.

Но вот… Арестованы отец и мать. Арестованы Алкснисы. Арестованы дед и бабушка — латышские стрелки. Тут же его выбросили из спецшколы. Фатима–дворничиха пошла сперва в отдел образования, помещавшийся в домике у храма в Елохове.

Все инспекторам разъяснила. Они ничего слышать не хотели.

Отослали к директору школы — пусть решает сам. Арон Моисеевич сам ничего не решал, тем более «Яунзем» — очень еврейская фамилия! Тогда «мать» — татарка пошла к завучу. А им был словесник Александр Захарович. И Юра на другой день — это было 3 сентября 1937 года — пришел к нам в класс. Красивый, высокий, по–военному подтянутый, аккуратно одетый, с большими карими глазами на матово–белом лице и будто с морозным румянцем на щеках, он сразу стал кумиром девчонок и… заботой сходу приступивших к дележу девиц класса сердцеедов–подростков.

С первой минуты сверхактивный по части «баб» одноклассник Юра Жданов попытался, было поставить на место зарвавшегося красавчика. Но Яунзем, пригласив тезку в коридор, предупредил: «Хочешь дружить — пожалуйста; не хочешь — еще лучше; за язык — отлуплю; полезешь на рожон — вовсе отучу думать руками. Если неясно — покажу, как все будет».

Однако Жданов — по–всему — к таким предупреждениям не привык. И полез в драку. Яунзем тут же отнес его в туалет и там быстро научил тому, что обещал. Интересно — Юра Жданов с того часа стал верным Яунзему товарищем. Как, впрочем, многие мальчики, до того времени видевшие в нем конкурента.

Класс постепенно формировался в коллектив. Другое дело, что время, события, собственные амбиции и воспитательные вылазки перепуганных арестами и процессами родителей делали свое черное дело: нас, вражеских отпрысков, следует не касаться! Мы это сами чувствовали. И то же нам передавали те, кто стремился дружить с нами. А такие были. В нашем классе учился и старший брат Юры Жданова — Володя. Это был сформировавшийся взрослый парень, из–за болезни, а также из–за переездов с места на место еще больше, чем Юра, отставший от своих сверстников — в 1937 году ему уже стукнуло 18 лет. Даже Юрочка Поляков, склонный — если это было безопасно — позлословить на любые темы, лишь бы были они неприятны виновнику, даже он это обстоятельство против старшего Жданова не использовал. А так хотелось! Да еще перед девочками, которые своим вниманием Володю не обходили.