Площадь Разгуляй - 51

Глава 49.

…Новое приглашение в прокуратуру.

В тот раз следователь был явно разочарован. Но в присутствии почетного чекиста–деда, породненного со свидетелем аж самим Фриновским, особо не выпендривался. Сам дед мое поведение одобрил: я ни слова не сказал больше о тех двух по его ведомству.

— Хватит им, что в протоколе свиньями означены. И прежде, чем листы подписать, он свое замечание сделал: чтоб копию протокола, где про пьянку сказано, прокуратура отослала официально по месту службы граждан, — не одной шоферне за пьянки отвечать!

— Так ведь они, Степаныч, пили не сильно. И коврик не загадили.

— Они пили! Они постоянно в командировках свинячествуют. Вырвутся от семьи–то и со службы, и давай заливать. Из–за этого всех нас позорят. Людям в морду тычат — учат всех, как жить. А сами пакостничают. И вот такие вот липовые дела придумывают или, того хуже, провоцируют… Ты иногда думаешь, что не все наши — сволочь? Или полагаешь — все как есть? Так, брат, нельзя. Если б все — тогда вообще жить было бы невозможно. Есть и нормальные, правильные и справедливые люди.

Но за другим дерьмом их не разглядеть. И дерьмо это надо выгребать и наказывать. Кому–то выгребать, кому–то наказывать…

В этот раз Губерман был собранней, поджатей. Или втык схватил?

— Сейчас проведем очную ставку с проводником вагона.

И скороговоркой сообщил правила поведения. Степаныч насторожился. Губерман подошел к двери, приоткрыл ее, пригласил:

— Гражданин Федоров!

После формальностей он спросил сидевшего напротив проводника:

— Вот, свидетель Додин утверждает, что оба пассажира – Игнатов и Гришин — были сильно пьяны и даже вели себя непристойно, а вы в ваших показаниях ничего об этом не сказали.

Наоборот, показали, что ничего особенного в купе не происходило. Как вас теперь понимать прикажете? Или вы тоже участвовали вместе с бригадиром поезда в пьянке? Или свидетель Додин клевещет на граждан Игнатова и Гришина? Ну, неправду показывает?

Федоров, угрюмый мужик с усталым серым лицом все по–видавшего и ничему более не удивляющегося человека, прикрывая рукою зевок, сказал:

— Сколько можно говорить — никакой особой пьянки в купе не было! Особая пьянка, это когда имущество казенное громят, когда стекла в вагоне бьют или, допустим, морду проводнику или официантке в ресторане. И тогда вызывается милиция на остановке и составляется протокол. А когда просто пьют и на пол гадют, или на постели, — это обыденно во всех наших вагонах. Если на такое поведение реагировать, времени проводнику не хватит ни на что больше. Все.

— Ну, хорошо. А как же повел себя начальник поезда, если, все же, пассажиры пили?

— Он правильно повел. Взошел в купе, предложил успокоиться, дать проводнику прибраться. Все.

— И вы прибрались в купе?

— Сколько можно… Не входил я в купе! Туда начальник поезда взошел. Еще он чего им говорил — не знаю. Он мне не сказал после, как из купе вышел. Я не спрашивал. Неинтересно. Работать надо.

— Спасибо. Вот тут распишитесь, — Губерман показал на листы.

Проводник внимательно прочел протокол, подписался. Вышел. После него листы еще внимательнее просмотрел Степаныч, подписался. Пододвинул мне: «Просмотри!» Я, не читая, подписал бумаги. «Читать надо! — вдруг рассердился старик. — Не контрольная по арифметике — судьба!»

Губерман, показалось, одобрил замечание почетного чекиста. Предупредил:

— Сейчас мы проведем очную ставку с гражданином Майстренко.

И тотчас конвоир ввел в комнату нашего начальника поезда. Его было не узнать: так изменилось лицо его — похудевшее, осунувшееся, вовсе потерявшее выражение. Даже руки похудели и будто ссохлись. Прежде аккуратная форма была смята, висела на нем мешком, у шеи торчала бахрома из разорванных ниток на месте отпоротых петличек… Он кивнул мне.

— Садитесь, гражданин Майстренко, — строго сказал Губерман.

Те же формальности, что и при Федорове–проводнике. Вопрос Губермана ко мне и к Майстренко: знаем ли мы друг друга? И новый вопрос:

— Свидетель Додин, что вы можете рассказать по поводу антисоветских высказываний арестованного Майстренко?

И насторожился. Ждал. Снова подтянулся Степаныч. Майстренко, показалось, не реагировал. Я повторил слово в слово мой рассказ — пересказ монолога Майстренко при первом вызове следователя. Вот теперь бывший бригадир поезда оживился, вздохнул свободно. Покосился на Губермана. Тот сидел неподвижно.

— Вы, Майстренко, подтверждаете показания свидетеля Додина?

— Да. Подтверждаю.

— Свидетели Гришин и Игнатов показали, что вы, Майстренко, при этом вашем разговоре позволили себе клеветать на руководителей партии и советского правительства, обвиняя их в якобы совершенных ими противоправных действиях в процессе раскулачивания вашей семьи. Вы подтверждаете их показания?

— Нет! Я ни на кого не клеветал! Я только сказал…

— Свидетель Додин, подтверждаете ли вы факт антисоветских высказываний гражданина Майстренко при названных обстоятельствах?

— Нет. Не подтверждаю. Только про действия, что вы сейчас называли, говорил не этот бригадир поезда, а кто–то из них — из двоих, — что–то такое, что, мол, так и надо — через все пройти к счастью… Не помню… Спал уже. — Мне показалось, что Степаныч перестал дышать…

— Кто же из двух это говорил?

— Откуда мне знать? Я наверху лежал, под одеялом, а они внизу — болтали по пьянке. — Все же я понял, что хотел от меня мой старик.

— Значит, свидетель Додин, никто из присутствовавших в ту ночь в купе поезда не занимался антисоветской пропагандой?

Отвечайте!

Но тут снова встрял Степаныч. Совершенно незнакомым мне командным тоном он заметил следователю, что как можно такое спрашивать у ребенка, когда взрослые не разберутся никак в этой вагонной пьянке?

…Итак, 10–й а класс, в который вошел я 1 сентября 1937 года, как оказалось, подобрался из «стариков» — все мои новые товарищи были, самое малое, на пару лет старше меня, — обстоятельство пока не очень беспокоившее.

А смущал в сравнении с ними маленький мой рост — неприятно, когда рядом с тобой «совершают эволюции», двигаясь галсами, эдакие броненосные крейсера с саженными плечами и кулаками с литровую кружку. Скорее всего, с намереньем врезать — силовое детдомовское воспитание, естественно, сказалось на моем восприятии нового окружения. Хорошо еще, что все пришли в новую школу одновременно, «на новеньких».