Хотя описание Гольфстрима вышло, кажется, чересчур длинным, но плавание парохода среди тумана было гораздо продолжительнее. Двое суток мы не выходили из сферы туманов, и пронзительные звуки ревунов наводили тоску на всех пассажиров. К счастью, всё обошлось благополучно, и пароход не уменьшал своего хода. На пятый день плавания мы были уже южнее Ньюфаундлендских мелей и быстро приближались к дели. Общее спокойствие поддерживалось одним видом нашего неутомимого капитана, который почти двое суток не сходил с верхней рубки и зорко следил за ходом судна и за порядком многочисленной команды. Правда, наш капитан был недоступен и держал себя гордо. Говорят, что на французских и немецких пароходах капитаны несравненно любезнее с пассажирами, но на океане не до любезностей; вопрос в том, где безопаснее, и я согласен примириться с грубостью капитана, лишь бы быть уверенным, что он знает свое дело и доведет пароход на место без всяких неприятных происшествий.
Вечером накануне прихода в Нью-Йорк, в курилке на столах появились объявления и расписания американских железных дорог, разложенные администрацией парохода для развлечения публики. Все объявления изданы очень изящно, но с американским беззастенчивым пошибом: каждая гостиница выдавала себя первою, если не по удобствам и роскоши, то по дешевизне. Многочисленные железные дороги, несмотря на тут же приложенные карты, заверяли, что представляют наиболее короткий путь во все города Штатов. Например, из Нью-Йорка в Чикаго существует, судя по путеводителям, семь кратчайших путей. Замечу кстати, что железные дороги в Америке называются не railway, как в Англии, а railroad.
Во время рассматривания объявлений ко мне подошел один из упомянутых уже выше евреев из России и советовал отнюдь не останавливаться в гостиницах, так как они очень дороги и не безопасны, а устраиваться в так называемых boarding houses, нечто вроде наших меблированных комнат. Конечно, я выслушивал все его советы, но решился им не следовать, рассудив, что остановиться в бординг хаузе вместе с ним обойдется, наверно, дороже любой первоклассной гостиницы. Пока мы болтали в курилке, подошел юнга с пачкою газет, только что отпечатанных на пароходе. Тут оказалась и своя типография. К сожалению, содержание газетки не важное, а произведения досужих пассажиров ниже всякой критики. Во всяком случае привожу забавное стихотворение в чисто океанском вкусе:
In parenthesis.
The sea, the sea, the boundless sea,
So open, clear and breezy!
(Whatever can this feeling be
Which makes me so uneasy!)
Thou stretchest far from pole to pole —
Thou brookest no resistance!
(I wish the vessel wouldn’t roll
With such a strange persistence!)
The earth our admiration draws,
But thou in size art double;
(Oh, Lord! whatever is the cause
Of this interior trouble?)
I love to gaze on thy expance —
So limitless — so grand!
(And yet I wisch I had the chance
Of quickly reaching land!)
My wondrous love for thee doth burn
This moment without doubt;
(Great Scott! I fear my breast will turn
Completely inside out.)
Continue then, О boundless sea,
Thy rolling to and fro;
(It strikes me very forcibly
I’d better run below.)
Привожу и русский перевод этого стихотворения, сделанный М. А. Граве.
В скобках.
Открытое и чистое, о море, необъятное
Величием своим!
(Откуда появляется то чувство неприятное,
Что делает больным?)
От полюса до полюса широко так расстлалось,
Не терпишь ты преград!
(Ах, если бы настойчиво так судно не качалось,
Я был бы очень рад!)
Земля своим величием рождает удивление,
Ты — вдвое перед ней!
(О Боже! Что причиною печального явления
От внутренних болей?)
Люблю пространство водное, великое, могучее
Я пристально следить.
(Теперь — одно желание: я жажду только случая
До берега доплыть.)
В минуту, без сомнения, любовь моя проснулась
И вспыхнула огнем.
(Великий Бог! Тревожусь я, чтоб вдруг не повернулась
Душа моя вверх дном).
Начнет же вновь — вперед, назад — державное течение
Пускай волна твоя!
(Но вот — уже тошнит меня, ужасное мучение,
Спущусь-ка лучше я!)
На пароходе время тянется томительно долго. Кроме обычного однообразия, к этому имеется и особый повод при плавании из Европы в Америку. Дело в том, что мы плыли почти прямо на запад и каждые сутки подвигались на 40 минут по долготе. Таким образом наши дорожные сутки тянулись не 24 часа, а 24 ч. 40 м. К концу плавания мои часы, поставленные по гринвичскому времени, оказались впереди на целых 4 часа.
Последняя ночь на пароходе опять прошла тревожно. Туман — был слабее, но снова началась качка. Опять возобновились стоны соседей. Прислуга успокаивала надеждою, что это последняя ночь, я завтра мы будем на берегу; но многие не верили этому и возражали, что хотя по последнему бюллетеню мы и прошли 459 миль за сутки, но действительных астрономических наблюдений, вследствие тумана и туч, не производилось, и это пространство было только вычислено по скорости парохода; на самом деле мы могли быть Бог знает где. Спрашивали, почему мы прошли в последний сутки меньше, чем в предыдущие, в которые обыкновенно проходили около 500 миль. Я уговаривал и объяснял, что, идя против течения Гольфстрима, мы должны были пройти меньше, но слушатели горько улыбались: «тут не Гольфстрим, а страшный западный ветер, который, наверное, отнес нас много на восток, и теперь мы еще очень далеко от берегов Америки». Другие убеждали сомневающихся тем, что если бы капитан позволил себе выставить неверный бюллетень, то подвергся бы жестокой ответственности. Споры поднимались самые жаркие, а пароход качало всё больше и больше, так что, казалось, наступить буря хуже выдержанной нами в ночь под воскресенье. Все измаялись до изнеможения; курилка опустела, евреи погрузились в унылые размышления о том, что они не поспеют во время в Чикаго и потерпят от этого убытки в каком-то гешефте. Все с томлением ожидали рассвета.
Свободное копирование
