Стало светать. Теперь можно было видеть дозоры на той стороне моста. В этот момент появились дозоры справа и минутой позднее слева. Андрей быстро посадил взвод и послал меня снять мостовой дозор. Хмелев показал: Смотрите!” Еще далеко на улице, налево, появилась сотня червонных. Мы все трое повернули и поскакали через мост. Червонные нас, как видно, увидели. Андрей стоял, нас ожидая, отправив взвод назад по улице. Мы бросились за ними. И вдруг, посмотрев назад, я увидел наш взводный значок. Не думая, я повернул и подхватил его. Андрей и дозор притянули лошадей, пока я их не догнал, я бросил значок Хмелеву, и мы поскакали вперед за взводом.
Когда мы выскочили из деревни, было уже светло. На скаку я обернулся, червонные были по крайней мере в 200 шагах за нами.
Мне послышалась где-то стрельба, я посмотрел налево. Цепь пехоты двигалась в нашем направлении.
Вдруг что-то хватило меня по каске, у меня промелькнула мысль, что это сабельный удар, и каска слетела с головы. Автоматически я поднял шашку, чтоб защититься от следующего удара. Но ничего не случилось, я повернулся и с удивлением увидел, что червонные были на таком же расстоянии, как и раньше. Я опустил ‚шашку и заметил, что рука моя покрыта кровью. Посмотрел на рукав, он тоже покрыт кровью. Я ничего не мог понять, затем вдруг почувствовал, как что-то липкое стало залеплять мне правый глаз.
Моя первая мысль была — есть ли у нас в обозе каски?
Хмелев, на меня посмотрев, притянул лошадь и со мной поравнялся.
— Вы что, ранены? Где ваша каска?
— Не знаю, как видно, царапнуло.
— Да вы в голову ранены.
— Не думаю, ничего не чувствую.
В этот момент Андрей тоже притянул коня и велел второму дозорному скакать рядом со мной с другой стороны. Мы вероятно ушли от червонных, потому что следующее, что я помню, — Андрей на пригорке, смотрящий в бинокль, и за ним остальной взвод. Я слышал, как он крикнул, чтобы меня отвезли к санитарной повозке.
Но я был на лошади и если не считать того, что видел только одним глазом, чувствовал себя великолепно.
Мы втроем продолжали идти шагом. Вдруг я услышал звук команд и поднял голову. Я до сих пор помню, как это меня оживило. Насколько можно было видеть, через все поле полным галопом, с пиками наперевес, значки играли на ветру, летел весь полк лавой в атаку. У меня дух захватило. Я наших не видел, они, вероятно, были где-то на правом фланге. Мимо нас проскакали две прямые линии желтых кирасир с ротмистром князем Черкасским, с саблей поднятой высоко, на выхоленном блестящем черном коне. Красота!
Помню стоящую двуколку Красного креста и у нее в белом платье и повязке Мару.
— Что, тебе в голову вклеили, можешь слезть или помочь? — спросила Мара.
Мара всех на „ты” называла, от последнего солдата до Косяковского. Она была замечательно красива. Ее все обожали. Она была грубая, но с золотым сердцем. Ругалась по-солдатски, но была удивительно добра. Она сама говорила, что до войны была киевской проституткой.
Я слез с лошади и в первый раз почувствовал, что голова кружится. Облокотился на двуколку.
— Да тебя пуля через голову звякнула! — Она стала чем-то обмывать мне лицо и лоб и обкрутила мою голову бинтом несколько раз.
— Как еще стоишь, дурак? Грешной, знать, хорошего б в гроб уложила.
— Да, знать, грешной, только голова кружится.
— Это тебе в госпитале справят.
Солдаты подняли меня в двуколку, рядом лежал синий кирасир, и она сейчас же двинулась.
Оттого ли, что она была безрессорная, казалось, что скакали по вспаханному полю. Голова у меня вдруг заболела. Помню, что сказал санитару, который правил двуколкой:
— Да что ты по полю скачешь!
— Да по дороге, и не скачу, — ответил он обиженно.
После этого я ничего не помню.
Когда я пришел в себя, меня несли в носилках вверх по очень крутой насыпи. Пришлось держаться за носилки. На насыпи стоял длинный поезд Южной железной дороги, составленный из серых товарных вагонов, на двух четырехколесных тележках каждый, и большими белыми буквами было написано на каждом вагоне: „Красно-крестный поезд имени генерала Алексеева”. На круглом белом пятне — красный крест.
Свободное копирование
