Наконец дошли до сторожевого охранения. Какой-то синий кирасир крикнул: ‚,Вы же в разъезд ходили, где столько сволочи набрали?” По пыльной широкой улице, в тени тополей, прислонившихся к заборам, сидели несколько наших солдат, играли в очко.
Перед крыльцом эскадронной хаты в полном безветрии висел не двигаясь на бамбуковой английской пике эскадронный значок. Построили пленных перед крыльцом и я пошел докладывать Стенбоку.
Сергей Стенбок, все говорили, очень милый. Я его мало знал раньше. Он был хороший, строгий командир эскадрона, но я никогда не видел его даже улыбающимся. Он отчеканивал приказы, говорил короткими фразами, и я его побаивался.
Я вошел к нему с докладом, он сидел за столом и писал. Он даже не поднял головы, наконец кончил, посмотрел на меня серьезно и спросил:
— Ну, что вы нашли?
Я отбарабанил все приключение. Он меня не перебивал.
— Так вы зря проездились? Вы не за пленными же ходили?
— Так точно, но мы на них наткнулись.
Он помолчал. Меня свербило, и я решился:
— Господин ротмистр, один юноша говорит, что он граф Ростопчин, сын полковника графа Ростопчина, конно-гренадера.
— Такого не помню. Вообще не слышал о графах Ростопчиных. Вероятно, врет. Идите.
Я повернулся и вышел. На крыльце встретил Андрея Стенбока. „Господин поручик, разрешите с вами поговорить?” Рассказал ему все, что знал.
— Почему ты думаешь, что он настоящий?
— Да вот он сказал, что ярославский, я тогда спросил, кто был их губернский предводитель, — он без запинки ответил, и верно. Но я больше ничего не мог спросить, я Ярославскую губернию мало знаю.
Тут подошел Николай Татищев. Слух о Ростопчине уже дошел до него.
— О чем вы тут? О Ростопчине? Это, братец ты мой, он втирает. Никаких таких нет.
— Да может мы просто не знаем. Во всяком случае конно-гренадеров нужно спросить.
— Конечно, спроси.
Но конно-гренадеры были где-то в Конотопе, а мы завтра на заре, вероятно, выступаем. Судьба этого Ростопчина оборачивалась худо. Андрей почувствовал мое беспокойство.
— Ты знаешь что, я съезжу на станцию, позвоню во 2-й сводный. Хочешь со мной поехать?
Во 2-м сводном долго не могли найти конно-гренадера. Наконец подошел какой-то ротмистр. Говорили долго, я видел, как Андрей качал головой.
— Ну что?
— Он не знает.
— Как это может быть?
— Да очень просто, если меня бы спросили, был ли какой-нибудь Голицын или Одоевский в нашем полку в 1906 году, я б не знал.
Я был удручен. У меня стояло в ушах, как Турчанинов грубил, как он называл меня „лгуном” и „красной сволочью”. Мне страшно жалко стало мальчика-Ростопчина.
Подъехали обратно к нашей деревне. Поравнявшись со стоянкой нашей конной батареи, Андрей спешился и дал мне лошадь.
— Подожди здесь, я у Лагодовского спрошу, он всех знал.
Через несколько минут он вышел на крыльцо и сказал весело:
— Николай, привяжи лошадей, поди сюда!
В хате сидели полковник Лагодовский, Ника Мейендорф и еще два артиллериста.
— Это Волков.
— Знаю, — сказал Ника Мейендорф, — расскажите о Ростопчине.
Я рассказал, никто меня не перебивал. Полковник сказал улыбаясь:
— Так я вам скажу, что был такой полковник граф Ростопчин, конно-гренадер, ушел в отставку не то в 1904, не то в 1905. Сын ли его ваш пленник, не знаю, но вполне возможно.
У меня как воз свалился с плеч. Я почувствовал, что мне теперь не важно, что разъезд мой оказался плох, и что Кантакузен будет мне докучать.
— Что ты так о нем беспокоился, он тебе не родня, — улыбался Ника.
— Никак нет. Я о себе думал, меня тоже подозревали императорские стрелки.
| — Да, чорт его знает, что с ним случилось бы, если б он к корниловцам попал.
Когда мы вернулись, Кантакузен был уже в деревне и тоже наслышан о Ростопчине:
— Ну что? Узнали?
— Да, говорят — настоящий.
— Ну, по крайней мере это уладили с вашими кузенами.
— Это не они, а полковник Лагодовский.
Кантакузен в первый раз мне улыбнулся.
— Да, ему повезло, хорошо, что к нам попал, это вам в плюс.
С этого времени он перестал ко мне придираться, мне стало веселее в эскадроне.
Этот случай напомнил мне две забавные истории. Первая касалась моего деда. В петровские времена канцлером и регентом во время путешествий Петра за границей был князь-кесарь Ромодановский. У него было только две дочери. Старшая вышла за двоюродного брата Петра, Алексея Волкова, вторая за Ладыженского. Мой дед, не знаю зачем, вдруг решил ходатайствовать у Александра III разрешение прицепить имя Ромодановского к своему, но опоздал на две недели. Оказалось, то же самое пришло в голову Ладыженскому, который на две недели его опередил и получил разрешение. Но все это оказалось недействительным, поскольку у князя-кесаря был брат, и род Ромодановских продолжался, но никто этого не знал. В 1913 году, во время 300-летия дома Романовых, пришли к Николаю П две старушки на прием. Их спросили, кто они такие, говорят — княжны Ромодановские. Принесли царю в подарок икону, которой Алексей Михайлович благословил князя-кесаря, когда он женился. Икона сохранялась в роду брата князя-кесаря, и эти старухи были захудалые помещицы из-под Торжка, его потомки.
Вторая история еще забавнее. В Петербург приехал из Пермской губернии мальчик пятнадцати лет поступать в Морской корпус. Спрашивают:
— Как вас зовут?
— Князь Сибирский.
— Как князь Сибирский? Таких никогда не было.
А он показывает документы. Действительно, князь Сибирский. Стали спрашивать историков. Оказалось, что Иван Грозный дал это прозвище потомкам Семеона Казанского, и никто об этом никогда не слыхал!
Ну, все это ни к селу, ни к городу. Как только я вернулся с Андреем, меня послали снова в разъезд. Пошли опять по направлению на Британы. Ничего мы не узнали, мотались до вечера, слышали где-то перестрелку, но красных не видали. Прошли справа от Британ и вернулись недалеко от Комаровки. Кроме восьми убитых красных, у одного из которых были хорошие бинокли, и пяти побитых лошадей, ничего не видели.
Разъезды 2-го эскадрона вернулись с гораздо более интересными сведениями. Британы были укреплены, ряд окопов с юга и запада оцепляли деревню. Были какие-то постройки на плетнях на краях садов. Разъезд желтых кирасир добавил, что они насчитали 36 пулеметных гнезд.
Наш первый разъезд наскочил на отряд „червонных”, и в перестрелке трое из наших были ранены, включая Кантакузена. Взвод был принят Феодоровым. За два дня эскадрон потерял 16 раненых.
Не знаю, почему, но генерал Косяковский, который вернулся в этот день и которого все солдаты очень уважали за его храбрость, считался несчастным” командиром. Поэтому, когда с ним приехал генерал Данилов, бывший синий кирасир, все страшно обрадовались. Я его никогда не видел до этого. Он был невероятно толстый, неуклюжий человек на лошади, которая напоминала битюга. Все солдаты решили, что на следующий день будет бой, что мы атакуем Британы и что командовать будет Данилов.
Свободное копирование
