Наше начальство решило, что мы наконец наткнулись на главные силы неприятеля. На сяедующий день погода исправилась. Разъезды были разосланы во все концы. Нужно было установить, что именно красные защищали, а также, ввиду того, что они были в болыном превосходстве, попытаться узнать, где они хотели с нами сразиться. От нашего эскадрона было три разъезда, два из 1-го взвода и один из 3-го, было три и от 2-го эскадрона. Кантакузен взял 12 человек, я — 10, Феодоров остался с остальными. Полковник Топтыков, наш дивизионный, указал на карте положение. Большая деревня, где мы путались накануне, была Комаровка. Налево была другая большая деревня, Евлашовка, а между ними, несколько верст на север, — опять большая деревня, Британы. В этом треугольнике, как видно, были сконцентрированы главные силы большевиков. Ротмистр Жемчужников, который был тут же, пальцем указал на Британы и сказал:
— Вчера это был дивертисмент, я уверен, что главные силы большевиков в Британах.
Во всяком случае, наши два разъезда пошли между Комаровкой и Британами. Кантакузен ближе к Комаровке. После получаса я потерял его из виду. Я шел кустами, очень осторожно. Вдруг перед нами послышались голоса, но никого не было видно. Яи Шаронов спешились, пробрались через кусты. На лужайке стояла полевая кухня и в хвосте к ней человек 40 пехотинцев. Винтовки их все были сложены в козлы. Нам было приказано привести „языка”, если можно. Я решил, что вот и возможность. Мы вернулись к разъезду, я объяснил положение. Мы решили выскочить на лужайку и в панике, которую мы бы произвели, захватить двух или трех пленных. Но вышло совсем не так. Мы полуокружили лужайку, но когда выскочили из кустов, — ни один из красных не бросился к винтовкам, а наоборот, весь хвост поднял руки. Мне ничего не оставалось делать, как скомандовать им: ‚Стройся! Вон там!” Они тут же стали равняться на дорожке, но как-то неуклюже. „Что, коммунисты среди вас есть?” Испуганные перегляды, но никто не ответил. Они были вообще какие-то пуганные. Одеты неплохо, только один мальчуган иначе одет, в синих рейтузах. Он был белый как скатерть.
Большинство красных, которых мы брали в плен, были крестьяне, и, стало быть, не коммунисты, но попадались, конечно, и горожане, и интеллигенты. На этих смотрели косо. Им не предлагали, как всем, служить в Белой армии, если только за них не ручались их сослуживцы. Но тех, которых и сослуживцы мало знали, — тех допрашивали и отсылали в контрразведку. А сейчас носились слухи, что в округе — сплошь коммунистическая дивизия „Третьего Интернационала”.
— Вы откуда? — обратился я к командиру.
— От Бахмача отступали...
— Какого полка?
— 142-го батальона, да мы отбились...
— Куда вы шли?
— Так мы... думали домой пробраться.
— Другие части тут есть?
— Да не знаем, мы никого не видели.
Мне показалось странным, что они, не зная, где другие части, так открыто расселись на дорожке, даже без сторожевого охранения. Видно, я не один сомневался, Аверкиев ко мне подошел и сказал тихо: „Что-то не то.” Я кивнул головой.
Шаронов дважды свистнул двумя пальцами коноводам. Я никогда не умел так свистеть. Шаронов тем временам снял с винтовок штыки, связал их какими-то тряпками, поднял и разрядил винтовки и ремнями связал их по шести. Выбрал самых испуганных пленных и дал им под мышки. Мы тронулись по тропинке в обратный путь, скоро прошли кусты и вышли в поле.
Я ехал сзади с Шароновым, перед нами шел командир и тот мальчуган. Командир оказался бывший унтер-офицер военного времени Пензенского пехотного полка. Меня интриговал этот малец, он на других был не похож. Я подозвал его:
— А вы откуда?
Он ответил запинаясь:
— Я... из Ярославской губернии.
— Вас как зовут?
— Гр... граф Рос... топчин.
Что-то действительно не то. Какой он мог быть граф Ростопчин? Последний Ростопчин был московский губернатор в 1812 году. Позже уже никаких Ростопчиных не было.
— Кто был ваш отец?
— Полковник, он в отставке был, — сказал юноша тихо.
— Полковник? Какого полка?
— Лейб-гвардии Конно-гренадерского.
— Он жив?
— Не знаю.
В моем голосе вероятно ясно слышалось недоумение, Ростопчин сильно покраснел.
— Ну, идите вперед.
Шаронов со мной поравнялся:
— Кто этот малец?
— Да черт его знает, говорит, что он граф Ростопчин, да таких нет.
— Как нет, да тот, что Москву вспалил?
— Так это сто лет тому назад.
— Ну так потомок какой-нибудь.
— Да тот не женат был.
— Даты же почем знаешь, кого он там обеременил.
— Такие потомки не графами были бы.
— Ну, значит, врет, каналья.
Мое удовольствие и возбуждение от захвата стольких пленных исчезло. Я вдруг сообразил, что нас совсем не за этим посылали. Расположения большевиков мы не нашли, а захватили каких-то третьестепенных пехотинцев, и что они там делали, тоже неясно. И Ростопчин этот меня покалывал. Если он не врет, то и доказать никак не сможет, документов-то у него, ясно, никаких нет. Он, может, никого не знает в армии. Я вот знал многих, и то поручик Турчанинов, императорский стрелок, мне не поверил, и если б случайно не вошел Сергей Исаков, меня б уж наверно отослали в контрразведку как большевистского шпиона. Мне стало не по себе.
Свободное копирование
